3. Умник находит Щеколду, который следит за доктором. Они узнают, что тот прячет в тайнике бриллианты. Чтобы узнать, где находится тайник, они устраивают мнимый шантаж. Шантажист погибает при задержании. Его нельзя было оставлять в живых, иначе он мог бы сказать, что узнал о деньгах там-то и там-то. Как они могли знать, что его пристрелят?
4. Они узнают, что доктор хранит бриллианты в больнице. После этого они его убивают. Затем выжидают года два и только после этого наводят полицию на больницу. Друзья доктора схвачены, путь к алмазам открыт, но клиника заперта.
5. Тогда они посылают меня, я нахожу первую встречную и рассказываю ей всё о камнях».
– Фигня натуральная, – сказал я себе вслух.
Ведя себя подобным образом, я засветился. Наверняка Олеся, добывая информацию, сообщала всем и каждому, что это для рассказа, который мы пытаемся с ней написать. Посвящать её в тайну только ради ключей… Это было бы глупо. В больницу можно было войти и без них. И такая грубая концовка…
И тут все стало на свои места.
Чтобы устроить дело с мнимым шантажом и дурацкой кражей, нужно быть полицейским. В этом случае достаточно самому инсценировать ограбление, пристрелив какого-нибудь бедолагу. Полицейский мог и организовать слежку, и навести коллег на больницу… А мог он и забрать камни? Или секрет тайника знала только Олеся?..
И там, в подвале, пока я, как дурак носился по коридорам с игрушечным пистолетом, она спокойно достала бриллианты из тайника, а потом, устроив мне сцену, укатила со своим напарником. Представляю, как они смеялись, наблюдая, как я рву когти с острова».
Увлекшись детективом, я не заметил, как вернулась Эмма. Она вошла в комнату, подошла ко мне сзади и нежно обняла.
– Как дела? – спросила она.
– Я написал рассказ, – сказал я.
– Что? – спросила она, и мне показалось, что в её голосе прозвучали недовольные нотки.
– Я написал рассказ. Детективный.
– Ты написал рассказ?
– Ну да, я…
– И ты хочешь сказать, что все эти дни таскался непонятно где ради какого-то рассказа? – на этот раз недовольные нотки в её голосе прослушивались очень даже отчётливо.
– Да нет, подожди ты…
– Это ты подожди! Ты просишь меня помочь тебе стать настоящим писателем, – Эмма не считала писателями тех, кто наводняет своими опусами интернет. – Я нахожу издателя, обеспечиваю тебя консультантами, позволяю днями и ночами торчать у каких-то полоумных волшебников, а в результате ты говоришь, что написал рассказ. РАССКАЗ!!! Ну и как это по-твоему называется?
– Это называется рассказ. Просто рассказ, который вполне можно будет включить в роман.
– Зачем?
– А ты думаешь легко растягивать текст на двенадцать-пятнадцать авторских листов?
Мне действительно это было нелегко. 6 или на худой конец восемь листов (1 авторский лист составляют 40 000 символов с пробелами) я ещё мог родить, но чем заполнять остальные четыре-семь листов, для меня было загадкой.
– А ты уже придумал, о чём будешь писать?
– А мне не надо придумывать, – сообщил я Эмме, а потом рассказал всё, что произошло за эти дни за исключением некоторых интимных подробностей.
– Ты хочешь сказать, что проституток не было? – недоверчиво спросила она.
– У меня точно не было.
– А у него?
– Я, по крайней мере, не видел. А как у тебя дела?
– Сегодня в поликлинике прикол был.
– Ты была в поликлинике?
– Тамарке (подруга Эммы) надо было взять справку… Там, кстати, автоматы поставили бахилы надевать. Ставишь ногу, и он сам надевает. Удобно. Так вот, подходим мы к поликлинике, смотрю, из неё выходит мужик лет, так, наверно семидесяти, и чешет в бахилах прямо по улице. Я ему говорю: «Мужчина, вы забыли бахилы снять». А он вместо того, чтобы спасибо сказать, спрашивает: «А с чего вы взяли, что я забыл?». Я начинаю ему объяснять, что эти бахилы существуют для того, чтобы в них по поликлинике ходить, а он мне гордо так заявляет: «Я за них деньги заплатил», и почесал себе дальше в бахилах.
– Я тебя обожаю, – сказал я, разворачиваясь к ней в кресле, – ты чудо.
Эмма села ко мне на колени, я обнял её, прижал к себе, вдохнул полной грудью запах её волос, запах её плеч, запах духов, и в очередной раз убедился, что я люблю эту женщину и только её. Люблю без надлома, без сумасшествия, без истерик. И она меня любит. Тоже тихо, спокойно, по-домашнему. Мне стало так хорошо, так спокойно, что я от удовольствия замурлыкал, как кот.
– Соскучился? – спросила Эмма.
– Не то слово.
– Докажи.
Возблагодарив в очередной раз Господа за то, что он отнял у меня Веру, я взял Эмму на руки и отнёс в кровать. Я медленно её раздевал, медленно ласкал, медленно любил… У нас впереди была вечность, а значит, можно было не спешить. В общем, мы медленно спустились с горы…
– А ты – сукин сын, – сказала Эмма, перед тем как заснуть. – И не спрашивай почему.
Я и не стал спрашивать. Есть вопросы, ответы на которые лучше не знать. Вместо этого я как ребёнок уткнулся в неё лицом и заснул счастливым человеком.
