Такой бум этического и эстетического интереса к работе крематориев, конечно, невообразим после Холокоста. Известно, что и авангарду был присущ определенный антисемитизм: евреи считались расой, которая символизировала собой Ветхий Завет, а следовательно, воплощением прошлого par excellence. На этом основании можно даже заключить, что разделение между Ветхим и Новым Заветами послужилo парадигмой для всех последующих разделений старого и нового в европейской истории, что наиболее ярко отразилось в христианстве. Как хорошо известно, Просвещение тоже считало себя переходом к новой эре и неким новым заветам разума, аннулировавшим всё, что было связано с ветхим заветом прошлого – религиозным наследием. Не случайно многиe авторы эпохи Просвещения разработали свой специфический тип антисемитскoй риторики – антисемитские варианты веры в новаторство и обновление, которые воспринимались как радикальный разрыв с традициeй. Позже этот «прогрессивный» антисемитизм проявлялся у многих поборников прогрессивной левой идеологии, в том числе у Маркса. Он процветал и у многих авторов-авангардистов, даже у тех, кто – в отличие от Селинa или Эзры Паундa – напрямую с ним не идентифицировался.
Во многих отношениях в антисемитизме нацистов отразилось это антисемитское стремление к новому началу – началу, которое в своем тотальном отрицании прошлого требует сжечь труп прошлого. Теософская доктрина, говорившая о сменяемости космических эпох и известная и популярная как в авангардных кругах, так и среди нацистов, считала евреев более древним народом, нежели арии. Согласно этой теории, великий пожар, который ознаменует начало новой эры арийской расы, сотрет с лица мироздания все старые расы, и прежде всего евреев. Не случайно уничтожение евреев обычно называется Холокостом – словом, которое изначально означает не что иное, как великую жертву всесожжения, которой ознаменуется начало новой эпохи. То, как легко и широко этот термин прижился в христианской культуре, показывает, что и по сей день наше понимание тогдашних событий окрашено оккультным, теософским оттенком.
Остается вопрос: была ли та жертва принята и удался ли на самом деле моментальный переход от одной эры к следующей? Положительный ответ на этот вопрос многим кажется преувеличением: вне зависимости от всех случившихся разрушений, они верят, что прошлое можно возродить. Потому они ищут подобия, скрытые следы, генетические коды, при помощи которых можно было бы восстановить непрерывность истории. Архив пепла, который представляет в своей инсталляции Ребекка Хорн, наоборот, предполагает, что прошлое уничтожено полностью и навсегда, и тем самым радикально отрезает путь к любому его восстановлению. Конечно, переход от одной эпохи к другой имел место. Этот переход заранее исключает возможность восстановить связь с историей, с культурным наследием. Они развеяны и рассеяны. В том числе и по этой причине равно невозможным становится любое понятие нового, ведь новое является новым лишь в сравнении с предшествующей традицией. Новизна могла бы возникнуть лишь в том случае, если бы у нас еще был наш культурный архив, наш ветхий завет, и в сравнении с ним можно было бы счесть новым то, что претендует на новизну. Но в нашем случае конец традиции дает начало миру постоянно новых начинаний. В таком мире, где всё, что было раньше, теперь забыто, остается возможным лишь проект, направленный в будущее. Однако и он никогда не сможет быть полностью реализован и завершен: нам не хватает критериев, чтобы оценить его успешность, – критериев, которые тоже предполагают в какой-то форме сравнение с предшествовавшим.
Остается лишь один заслуживающий доверия выход: постоянное возвращение к новому началу, от которого мы в какой-то момент без явных причин отходим, чтобы впоследствии снова и снова прийти к нему. Когда Адорно говорил, что после Освенцима поэзия стала невозможна, речь шла не о моральном запрете, а o простoй констатации факта. Ибо после этого эпохального сдвига больше нет традиции, публики и читательской реакции, которые бы позволили поэту закончить свое стихотворение. Однако это не oзначaeт, что поэт не может снова и снова начинать писать свои стихи. Когда Камю сразу после конца войны писал о Сизифе, он описал вкратце это новое состояние постоянного нового начала. В определенном смысле его анализ и сегодня остается в силе. Холокост, пусть и не обязательно являясь первопричиной этого состояния, остается его очевидным симптомом. Ведь, как я уже сказал, Холокост – это не событие, произошедшее вне искусства, и не событие, которое можно символически преодолеть средствами искусства. Это событие, сущностно связанное с самой судьбой искусства. Единственный приемлемый способ помнить о Холокосте – это сохранять память о забвении, которое бесповоротно отделяет нас от Холокоста. Память пепла, который преграждает путь нашей памяти, ибо этот путь тоже обратился в пепел, развеянный по ветру. Путь назад сожжен. Инсталляция Ребекки Хорн показывает нам архив пепла как свидетельство утраты этого пути.