Когда Хайдеггер говорит о способности искусства являть истину вещей, он имеет в виду, что их истина кроется в их бытовом использовании. В качестве примера Хайдеггер приводит пару изношенных башмаков на картине Ван Гога. Хайдеггер считает, что эти башмаки так сильно поношены, что у них уже не осталось никакой меновой стоимости – только потребительская ценность. А новая пара башмаков, еще не сношенная, обладала бы и меновой стоимостью – по крайней мере в том обществе, в котором жил Хайдеггер. У коммунистического общества есть одно интересное свойство: новая пара башмаков в нем тоже имела бы только потребительскую ценность, но никакой меновой стоимости. То есть этим башмакам не нужно было бы ждать, пока их сносят до дыр, пока они станут бесполезны и их нельзя будет продать, чтобы их смог эстетизировать Ван Гог и/или Хайдеггер. Власть потребительской ценности в коммунистическом обществе тотальна (что не полезно – то запрещено; кто не работает – тот не ест) и распространяется как на вещи, так и на людей. Именно этот опыт тотального произведения искусства, основанного на потребительской ценности, концептуализируют в проекте «Thing’s Right(s)» Торсдоттир и Ву. Однако «тотальное» здесь не означает «тоталитарное». Использование вещей тотально – но по-прежнему неопределенно. Ву пишет: «Я верю в искусство как в молчаливый океан. <…> …Это застывший, бесформенный пустой ящик – он должен вмещать абсолютно всё, абсолютно всех, и ему никогда не суждено наполниться. Его сила – в его ничтожности»[90]. В связи с этой концепцией искусства описанное Ву понятие «недостающий (красный) знак» – слова или буквы, не имеющие какого-то единого четкого значения, – и его идея, что «методология презентации предшествует существованию понятия»[91], напоминают мне об изящной теории, выдвинутой Клодом Леви-Строссом, когда тот пытался концептуализировать использованное Марселем Моссом в «Очерке о даре» понятие маны.
Термин «мана», который использует Мосс, происходит из достаточно замкнутого словаря полинезийской культуры. Мана может пониматься как меновая стоимость вещи, которую отдают в дар. Однако в моссовской теории маны крайне важно, что характер этой меновой стоимости со временем меняется. Вначале мана, присущая вещи, всегда благотворна, но позже она непременно начинает оказывать негативное влияние на нового владельца вещи – потому что связь с дарителем начинает забываться. Мана остается доброй, пока новый хозяин не забывает, что вещь была чужой. Потом неизбежное одомашнивание подарка ведет не только к утрате позитивной маны, но и к развитию маны негативной. Можно сказать, что, как только знак новизны и чуждости превращается в часть привычного окружения, он становится средоточием негативных сил и чувств. Мы сталкиваемся с этим явлением в моде: те, кто одевается по последней моде, выглядят крутыми и привлекательными, однако лучший способ испортить репутацию – это одеться по моде прошлого года. Хотя мода десятилетней давности, наоборот, может означать «возвращение» и тем самым снова обрести позитивную ману и привлекательность. Мода по сути своей есть не что иное, как специфическая форма экономики символического обмена, заставляющая всех непрерывно обмениваться знаками, дабы эти знаки вечно выглядели необычно.
Термин «мана» в том виде, как его использовал Мосс, критиковали многие комментаторы, которым казалось, что он слишком завязан на полинезийскую мифологию. Автором самой радикальной, самой глубокой и в то же время наиболее важной в теоретическом отношении критики был Леви-Стросс. В отличие от большинства критиков, он не призывал отказаться от этого термина, но стремился дать ему более точное определение. По Леви-Строссу, мана принадлежит не к порядку реальности, а исключительно к порядку знаков. Он считает, что в какой-то момент времени во всей вселенной случилась внезапная революция означения – и вселенная наполнилась знаками. До этого «Большого взрыва» означения в мире вообще не было смысла, а после него был только смысл. Все вещи вдруг превратились в знаки, или, точнее, в означающие, и с тех пор все они ждут своих означаемых. Таким образом, после «Большого взрыва» означения мир предлагает нам бесконечное множество означающих, но мы не знаем, что именно они означают, – это означающие без означаемых. Мы знаем только, что они что-то означают. Прогресс мышления, считает Леви-Стросс, состоит в «работе по уравнению означаемого с подходящим означаемым» – то есть в том, чтобы постепенно наполнять пустые означающие какими-то конкретными смыслами, какими-то означаемыми.