Но уже падал отброшенный мощным Сережиным скачком стул. Уже быстро распахнулась и со стеклянным звоном захлопнулась дверца холодильника на кухне.
— О! — радостно гаркнул Лазари, возникая в дверях кабинета.
В руках он сжимал бутылку замороженной водки «Кеглевич» — роскошь по тем нищим дням, когда «Абсолют» высился недосягаемым Эверестом, — и две заиндевевшие стопки.
— Ты с ума упал, Лазари! — растерялся от неожиданности Романов. — Какая, к чертям, водка?
— Так ведь пива нет! — просиял лучезарно Сережа.
Было три часа дня.
В котором часу они подкатили к заправке на полпути к Тель-Авиву, никто из них потом вспомнить не мог; за первым «Кеглевичем» без перерыва пошел второй — но ночь уже уверенно вошла в свои права. Оба потом сошлись на том, что на улице было темно.
Леша вылез в люк раздолбанного Сережкиного «ситроена», по числу пройденных им до Лазари хозяйских рук приближающегося к Будде, уселся на крыше и сорванным голосом орал уличному движению: «Лыжню! Лыжню!»
Уличное движение делало круглые глаза и поспешно разбегалось кто куда.
Следующая картинка, застрявшая в памяти: занюханная кафешка в районе Центральной автобусной станции — излюбленный задний фон телерепортажей на тему нищеты и бесчеловечности израильского капитализма.
Две большие порции хумуса[13] с фалафелем[14] и две большие кружки бочкового пива.
— Сорок шекелей, — буркнул хозяин.
— Не буду платить, пока не принесут счет, как-к па-алложено, — вдруг вскинулся Леша.
Хозяин поднял на него грустные, философские, одним словом — еврейские глаза, вздохнул и на первом же лежавшем на прогорклом прилавке клочке бумаги написал коряво карандашом: «40 шек.». И со словами: «Счет, сэр!» — торжественно вручил его Леше.
Сережа булькнул пивом и покатился со смеху.
Хозяин улыбнулся и налил им две большие стопки водки — за счет заведения.
Потом смутно помнился пробег по крышам длинного ряда припаркованных машин (платная стоянка?). Испуганно и нервно включались одна за другой сигнализации, мигали аварийки. Чья-то ругань вслед их бешеному бегу, под одобрительные крики прохожих… и — всё. Провал. Черная дыра.
Леша усилием воли повернул глаза в глазницах. Сережа застывшим истуканом острова Пасхи сидел в позе лотоса и смотрел на серое рассветное море.
Уловив Лешкино шевеление, посмотрел на него и подмигнул:
— Доброе утро, болезный!
— Здорово! — прохрипел Романов. — Ну чего? Два дня учебы псу под хвост? А дома твоя Галя нас порубит на фарш, лишь только мы объявимся.
— Ага… — Лазари со вкусом потянулся, с хрустом напрягая тело. — Порубит в любом случае! Поэтому — купаться! Раз уж приехали!
И, морщась от головной боли, запрыгал на одной ноге, стягивая пропитанные ночной влагой липкие джинсы.
— А плавки? — глупо заморгал Романов.
— У меня трусы — супер! — ухмыльнулся Сережа. — А ты, Романыч, как знаешь…
И, окатив редких ранних, изнуренных фитнесом дамочек тучей брызг, врезался торпедой в воду.
Лешка крякнул, сбросил штаны и с гиканьем помчался за ним, сверкая белыми подштанниками.
Какой скандал разразился по их возвращении, вспоминать совсем не хотелось…
Романов моргнул, свет улыбки мигнул короткой вспышкой и пропал. Вновь огляделся — нет, не мелькнул нигде долговязый силуэт! Сверкнул серебром циферблат часов под луной.
Пожалуй, пора…
Лешка вздохнул устало и побрел неспешно по ярко освещенной, разноцветной набережной назад к гостинице…
И замер тотчас настороженно — невдалеке мощно рыкнул мотор мотоцикла. На такой рык способен лишь один зверь на свете — «Харлей Дэвидсон». Но он больше не повторялся, растворился в ночи.
Леша ТИХО постучал в дверь номера, прислушался. Из-за двери доносилось приглушенное, неразборчивое, на два голоса бормотание.
— Это ты, дорогой? — голос Левона приблизился к двери, стал отчетливым. — Ждем-с, ждем-с! Открываю…
Леша вошел в гостеприимно распахнутую дверь. Сощурился яркому свету номера после коридорного полумрака, и… лишь опыт врача и бизнесмена удержал его от глупого выражения лица с выпученными глазами и отвисшей нижней челюстью.
Чисто выбритый, благоухающий «Шанелью» Поплаков чинно сидел в кресле — у Романова мелькнул в голове старинный оборот «в креслах», — одетый в безупречно белые полотняные штаны и попугайную шелковую «гавайку», униформу состоятельных русских на южном курорте.
Гладкие русые волосы аккуратно причесаны и влажно блестят, голубые глаза прозрачны и благостно, как ни в чем не бывало, взирают на Лешу.
Левон стоял чуть сбоку, скрестив руки на груди и гордо вскинув бороду, — ни дать ни взять Пигмалион, представивший Галатею суду почтенной публики.
— Доктор Романов! — широко развел руками Поплаков и тут же их опустил, обозначив тем самым намерение обнять и посчитав это достаточным. С кресла тем не менее встал и сдавил кисть крепко и долго, пристально посмотрев Романову в глаза.
Чиновничий язык жестов. Выражение одновременно и благодарности, и просьба о неразглашении, и угроза на случай неисполнения оной.
— Я вам очень благодарен… — Поплаков замялся, подыскивая нейтральные слова. — За ваш совместный с доктором Левоном… своевременный визит.
