— И что ты так на меня пялишься? — дамочка скрестила ноги и нахохлилась. — Наверняка думаешь, какая же эта официантка уродка? Грязная, вонючая, валяется под порогом какой-то лачуги и жрёт чёрствый хлеб, поеденный крысами. Я права?
— Нет. — немного удивлённо возразил я. — Ни о чём таком я не думаю.
— Ага, ври больше. — не поверила мне официантка. — Все вы, мужчины, любите лишь картинку, а стоит вам увидеть что-то, что не вписывается в ваши скудные представления о мире, и вы хотите обругать это и выставить ненормальным.
— Спать в яме рядом с грызунами, по-твоему, это нормальное времяпровождение?
— Как смешно. Между прочим, ты сам сидишь в похожей яме, только ещё и без еды. Что ответишь на это?
— У меня есть, где переночевать, да и деньги водятся… Просто я заблудился.
— Угу, угу. — нищая явно думала, что я враль, и хотела поймать меня на лжи. — И где находится твой дом?
— Около золотого утёнка. — прозвучал уверенный ответ. — Или в самом золотом утёнке, я пока ещё в этом не разобрался…
— Ври больше.
— Я не вру! — ответил я как-то уж совсем по-детски. — Это чистая правда.
— Что ж, мистер правдоруб, — дамочка нелегко поднялась и указала куда-то в сторону. — Через две улицы твой Золотой утёнок. Просто выйди через тот закоулок, пройди прямо, пока не упрёшься в лавочку булочника, и сверни налево. Думаю, вывеску с утёнком ты не проморгаешь?
Я не знал, что ответить, поэтому благодарно кивнул. Радости моей не было предела: я нашёл дом и теперь не был обречён спать на улице, как какой-то проходимец. Девушка заметила мои неподдельные эмоции и немного удивилась.
— Что, и правда там живёшь?
— Ага! Ты моё спасение! — я встал и радостно застремился на выход. Дама накрылась пледом и, спрятав под него даже пятки, вздохнула. А я и не замечал её огорчения: так меня обнадёжил предполагаемый адрес лачуги де Салеса.
Только у самого прохода между домами меня что-то вдруг остановило. Наверное, все люди кроме дознавателей называют это поганое чувство совестью.
— Эй!
— Да-да? — дама вынула голову из-под одеяла. Я не видел выражения её лица, но был готов поклясться, что на нём должна была мелькнуть неуловимая тень надежды.
— Не поделишься галетой? Есть хочу.
Девушка была на грани нервного срыва. От сковавшей её обиды она чуть не упала в обморок.
— Конечно. Ты ведь, наверно, проголодался после драки. — официантка полезла в мешок, чтобы дать мне ненужную галету. Её руки тряслись от злости.
«Бывают моменты, когда мне так стыдно за свой юмор, что хочется провалиться под землю. Сейчас один из таких случаев»
Я подошёл к даме, схрумкал невкусный чёрствый хлеб, впрочем, показавшийся мне с голодухи манной небесной, и, не отходя от кассы, молвил:
— Ты, конечно, знатная хамка, но…
— Обещаю, буду убираться каждый день и заваривать чай! — воскликнула девушка и затем резко поднялась с земли. — А если ты не любишь, когда тебя рано будят, буду уходить на работу тихо, как мышь!
«А она не промах!»
— Что ж, ты всё сказала за меня… Идём, что ли?
Официантка накинула одеяло, словно плащ, и, подобрав мешок, пошла вперёд. Я поплёлся за ней, хромая на правую ногу. Кстати, так уж вышло, что этой же самой ногой я пинал мистера Тикерса. Какое совпадение…
Ничем не примечательные улицы обычно становятся весьма примечательными из-за людей, которые по этим улицам ходят. В нашем случае переулок обрёл статус примечательного просто — благодаря живому существу, потому как и человеком данного индивида не назовёшь: у него острые уши, странная форма черепной коробки, да и вообще — он самый бесчеловечный тип на земле.
Этого парня звали Эйвариллиан, и нет — не в честь клуба на имперском проспекте: эльфу дали такое имя, потому что «Эйвариллиан» — популярное в его народе слово, равнозначное человеческому «прекрасный». Но не смейте называть его так или, чего лучше: упоминать о сходстве его имени с названием известного клуба, потому как эльф очень болезненно реагирует на шутки такого рода и любого, кто посмеет открыть рот, не менее болезненно пинает…
