Я огляделся еще раз. Несомненно, комната была моей - но одновременно совсем не моей! Что же это? Я не понимал, что происходит. Вон стул, на который я покидал вчера вещи. Вон окно; как-то раз я пытался дотянуться до ручки, чтобы открыть его - не дотянулся. А вон стол, а на столе - коробка гуаши, которая грохнулась вчера на пол и все вокруг загадила... По-гусиному вытянув шею, я посмотрел на пол у стола. Следов краски там не было.
- Тошка! Еще не поднялся? - раздался в глубине дома женский голос.
В следующую секунду я понял, что это моя мама. Мама! Я дернулся и, путаясь ногами в одеяле, выпрыгнул из постели. Пол оказался холодным; тапочек, как всегда, нигде не было. Я посмотрел под кровать, но обнаружил там лишь одинокий пыльный носок. Где же они?
- Тошка, подъем! - снова донеслось до меня.
Меня зовут Тошка, сказал я себе, но тут же поправился - Кривомазов Антон Александрович. Кривомазов - фамилия, Александрович - отчество. Да, именно так, это я и никто другой. И не было никакого розового личика... или все же было? Странно, я ничего не помню, кроме того личика и ощущения покоя. Точнее - помню, но не так, как личико...
- Тошка!
- Я уже!.. - крикнул я и запнулся. Я не узнал собственного голоса. Мне показалось, это был первый крик в моей жизни. Трусцой подбежав к шкафу, я раскрыл дверцу, с обратной стороны которой - я знал - имелось зеркало.
Да, это был я, Кривомазов Антон Александрович. Я вспомнил, что совсем недавно выучил свое полное имя. Сложнее всего было запомнить, что Кривомазов - фамилия, а Александрович - отчество, и никак иначе. Сколько же мне лет? Ответ появился тут же: четыре года. Я загнул большой палец на правой руке и посмотрел, что получилось: четыре пальца. Этому я тоже выучился совсем недавно, кажется, буквально на днях. Странно, но никаких "дней" вспомнить я не мог, а что вспоминал, было какое-то чужое, совсем не мое. Лишь то розовое личико казалось чем-то настоящим...
- За-автрак!
...А мама? Разве она ненастоящая? И папа. У меня ведь и папа есть! Это из-за него пришлось учить дурацкое отчество. Не было бы папы - не было бы и отчества. Вот было бы здорово, если бы не было отчества, а папа остался. Он у меня... Тут я задумался. Я не знал, кто у меня папа. И вообще, чем дольше я смотрел на свое отражение, тем отчетливей понимал: что-то не так. Я не узнавал себя. Взлохмаченный мальчик в розовой пижаме, удивленно уставившийся на меня из зеркала, был кто-то другой, не я. Все, что я сейчас вспоминал: отчество, возраст, упавшие на пол краски, - все принадлежало этому мальчику, и все было выдумкой, неправдой. И мама моя тоже была неправдой. Потому что правдой было лишь то розовое личико и дыхание на моей щеке.
Я вдруг понял, что случилось это вчера. Это вчера я проснулся и увидел личико! А потом снова уснул. Дурачина! Зачем я уснул? Надо было встать, надо было во всем разобраться - может, тогда все было бы иначе?.. Мне вдруг нестерпимо захотелось увидеть маму. Немедленно, прямо сейчас.
Я кинулся к двери, схватился за ручку и потянул на себя. И опять странное ощущение пронзило меня: эту дверь я открывал множество раз, хотя в то же время был уверен, что вижу и трогаю ее впервые.
Охваченный неприятным предчувствием, я понесся на кухню. Я знал, где находится кухня. Нужно было пересечь родительскую спальню, потом - узенький коридорчик, потом свернуть во вторую дверь направо. Это был мой дом, я все тут знал. Мы жили втроем: я, мама и папа. Дом стоял в общем дворе, где проживало еще несколько семей с детьми. Вечерами взрослые сидели на лавочках и щелкали семечки, а мы, детвора, до изнеможения играли в разные интересные игры, и когда я садился рядом с мамой передохнуть, лохматая Филька лизала мне потные пятки, отчего я смеялся, как ненормальный; а на раскрытом окне тети Вали дребезжал, не переставая, телевизор... Это была моя жизнь, которую я почему-то не помнил, а если вспоминал, оказывалось, что она вовсе не моя.
Вбежав на кухню и увидев маму, я сначала замер. Мама стояла у стола, спиной ко мне, и что-то нарезала на дощечке. Потом она повернулась, и я опомнился. Чуть ли не со стоном рванулся с места, ткнулся лицом в ее халат и обхватил руками теплые ноги. Я узнал запах - это был мамин запах! Горький ком встал поперек горла, захотелось расплакаться, стать жалким и ненужным, и чтобы мама сейчас же меня пожалела, успокоила, переубедила. Но я не мог. Не получалось расплакаться, потому что меня захлестнула волна удовольствия, почти такая же, как тогда... вчера, когда я на минуту проснулся и увидел личико. Стало хорошо. Стало УДОБНО. И ничего не надо было менять.
- Ты что, опять босиком? - спросила мама.
- Не нашел, - пробубнил я, не отрывая лица от ее халата.
- Сейчас же иди надень тапочки. Заболеть хочешь? Что это? Ну-ка, посмотри... Господи, да у тебя температура! Говорила же: не обливайся, ветер подымается. Горе ты мое луковое! В кого ты такой непослушный?
