Я по-быстрому сделал (как выразился папа) то, что посчитал нужным, и вышел. Тошка Кривомазов, который входил в ванную, был уже не тем Тошкой Кривомазовым, который из нее выходил. Это чувствовалось очень отчетливо.
Прежде чем идти на кухню, я вернулся в спальню и переоделся в школьную форму. В начале учебного года это была новенькая, с иголочки, форма, купленная мамой через третью знакомую. Сейчас все выглядело несколько иначе: правый манжет рубашки густо заляпан зелеными чернилами, внутренний кармашек пиджачка - беспощадно разодран, а брючки, такие прочные на первый взгляд, протерлись в самом ненадежном месте. Мама очень сокрушалась. Впрочем, тогда я еще не задумывался о подобных тонкостях человеческого бытия.
- Александрыч! - позвал папа шутливо-грозным тоном.
- Да иду, иду! - крикнул я, вылавливая из-под стола громоздкий портфель. Все необходимое, как я вспомнил, было уложено в него вчера вечером... мною лично. Я отогнал вновь появившееся было подозрение и поспешил на кухню.
На кухне сладко и узнаваемо пахло кипяченым молоком. Папа сидел за столом, на своем обычном месте, и потягивал молоко из высокого граненого стакана. В тарелке перед ним томились макароны по-флотски. Мама стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то поверх папиной головы. Они разговаривали.
- И когда это кончится? - спрашивала мама.
- Скоро, - бодро отвечал папа. - Как только уважаемое начальство поймет, что не все враги - евреи, и не все евреи - враги.
- Я не об этом.
- Ты, любовь моя, главное не волнуйся. Относись к этому как жена капитана дальнего плаванья.
- Саш...
- Нет, не Саш. Мы с тобой вроде договаривались. В конце концов ты знала, за кого идешь.
- Ну, завелся...
Тут папа заметил в дверях меня и обрадованно воскликнул:
- А вот и блудный наш сын! Давай, мать, корми детеныша, пока он не передумал!
Меня усадили за стол, подали тарелку с макаронами. Стакан остывшего молока, появившийся справа от тарелки, уже успел покрыться ненавистной пленкой. Я брезгливо выловил пленку вилкой и передал папе. Папа ее очень любил и, поедая, всегда объявлял торжественным голосом: "Кто захочет, тот и в молоке кость найдет!" На этот раз он ограничился неопределенным "сесибон" и решительно принялся за макароны. Я последовал его примеру.
Мама понаблюдала, как мы дружно работаем челюстями, потом спросила:
- Кстати, мальчики, как насчет субботника на послезавтра?
Мы с папой кисло переглянулись.
- А что, послезавтра уже суббота? - поинтересовался папа.
- Воскресенье, - поправила мама.
- Ну, мать! Кто ж в воскресенье субботники устраивает?
- Тот, кто в субботу на дежурстве пропадает.
Папа лукаво покосился на меня.
- Это ты на дежурствах пропадаешь?
Я прыснул.
- Саш, - сказала мама. - Я серьезно. В доме нужно прибраться. Ты в кладовку давно заглядывал?
- А что там? Мыши?
- Хуже.
- Крысы?
- Саш...
- Неужели змеи? - испуганно пробормотал папа.
- Так, всё! - сказала мама, топнув ногой. - Объявляю стачку. До тех пор, пока в доме не будет проведена генеральная уборка, вы, милые мои мужчины...
- Всё, всё, поняли, - быстро остановил ее папа. - Субботник в воскресенье? Пусть будет субботник в воскресенье. В поте лица заработаем свой хлеб.
- И макароны, - добавил я с набитым ртом.
- С майонезом, - веско дополнил папа. - Макароны майонезом не испортишь.
Тут мама заметила, что я ем без хлеба, и сделала страшные глаза. Я безропотно потянулся к хлебнице, но мама на этом не успокоилась.
- Отдай отцу, пусть маслом намажет, - распорядилась она.
Пришлось подчиниться и тут. Папа с готовностью принял кусок хлеба, придвинул блюдце с маслом и взялся за ножик. Мама внимательно следила, чтобы масло было намазано равномерно.
- А сахаром посыпать? - напомнила она с напускной строгостью. - Забываете, товарищ старший лейтенант?
- Точно так, забываю.
- Ну, так посыпьте!
- Не надо сахара, - попросил я жалобно.
- Молчи, кадет! - прошипел папа. - Мало нам субботника в воскресенье?
Зазвонил телефон, и мама, пряча довольную улыбку, вышла в коридор.
- Алло, - послышалось оттуда. - Нет, дома. А кто беспокоит? Юра! Привет, привет. Не узнала. Да, все хорошо. Сейчас... Саш, тебя! Юрич.
Тяжело вздохнув, папа передал мне хлеб с маслом, выбрался из-за стола и вышел в коридор. Послышался его непривычно посерьезневший голос: "Слушаю". В такие моменты он становился очень чужим и очень пугающим дядей. И пугала не эта его странная серьезность в голосе, а то, как быстро он мог перевоплощаться из добродушного папы в сурового полумифического кегебешника. Мимолетом вспомнилось, что я очень долго к этому привыкал.
Некоторое время я машинально жевал макароны, потом понял, что есть больше не хочу. Хорошо, а что я хочу? Воровато оглядевшись, я остановил взгляд на плите. Там стояла глубокая сковорода из-под макарон и кастрюлька с кипяченым молоком. Ага. Я прислушался. Папа деловито и нетерпеливо объяснял что-то непонятливому Юричу. Мамы вообще не было слышно - наверное, ушла застилать постель. Очень хорошо. Я покусал губу и решился. Как-никак, вспомнилось мне, отмачивал я такое не раз.
