К тому, что троица посетила вместе с Кукуевым ресторан, Гаргалин отнёсся равнодушно. Это был всего лишь дополнительный штрих к уже зафиксированной информации об их тесной связи, секрет которой предстояло разгадать.
Он вызвал Никшанова.
– Как насчёт телефонных разговоров? Всё зафиксировал? Есть что-нибудь интересное?
Никшанов поморщился:
– Сплошь о погоде. Но последнее время какие-то у них короткие фразы и только. Типа «надо», «в двенадцать», «занят», «завтра». Похоже, они перешли на какой-то свой код.
– С заграницей переговоры были?
– Два звонка. Из Штатов и Израиля. Пустые разговоры. О фасцинетике ни единого слова. О погоде.
Гаргалин недоумевал и сомневался, слежка пока что не давала никаких особых зацепок, чтобы подозревать Арбелина в черных помыслах. Всё было чисто, как и договаривались. Распорядился продолжать:
– Потерпим. Если что-нибудь не то замышляет, где-то да проколется.
А прокололся Ляушин.
Гений подозрительности мечтал о том, как в один момент определит опасность и двумя ударами выведет из строя злоумышленника. Такие картины ему снились ещё с конвойных времён.
И вот момент исполнения мечты настал! Следуя как банный лист за Арбелиным, идущим в своём утреннем прогулочно-исследовательском моционе по мусоркам, Ляушин чуть замешкался, а когда догнал креатина, выйдя из-за угла дома к очередной мусорке, увидел криминальную картину: какой-то жутко потрёпанный и грязный мужик наставил на Арбелина пистолет. Ляушин мгновенно оценил смертельную опасность, почудилось ему, что этот мужик – переодетый террорист, и в долю секунды в молниеносном броске ударом ноги вышиб пистолет из руки террориста, ударом по шее свалил его, тут же мгновенно перехватил руку, крутанул и мужик превратился в мешок с дерьмом. Но что это! В саквояже, стоявшем у ног бомжа, мелькнул ещё один пистолет. Нет ли там и гранаты?
Ляушин вспотел.
– Да что выделаете! – крикнул опешивший Арбелин. – Что Вы делаете!
– Скажи спасибо, что жив. – зло бросил ему Ляушин. И стал вызывать по мобильнику спецназ. – Сейчас мы с ним, – он кивнул головой на лежачего у его ног и нечленораздельно мычащего террориста, – разберёмся.
Примчался уазик и из него выскочили трое спецназовцев. Бездыханного террориста кинули на заднее сидение. Гордый Ляушин прихватил саквояж и револьвер с пистолетом. Арбелина взяли с собой как свидетеля и потерпевшего. Ляушин был уверен, что переодетый бомжем некий агент или заказной убийца собирался Арбелина пристрелить. Арбелин твердил: «Да не виноват он, это же в мусорном баке».
Ляушин его вразумлял:
– Специально так подстроено.
Выяснилось все в отделе милиции. Террорист оказался бомжем. Он пришел в себя и спутано рассказал, что заглянул в мусорный бак, увидел саквояж, открыл его и обнаружил два пистолета. Арбелин же разъяснил более чётко, что тот, кого Ляушин принял за террориста или бог знает ещё за кого, обыкновенный бомж, его знакомый, что когда он, Арбелин, подошёл к мусорке, тот доставал саквояж, а потом вынул из него пистолет и показал его, при этом пошутил, направив дулом в него.
Ляушин растерянно хлопал глазами. До него, наконец, дошло, что он раскрылся, завалил задание Умника. Арбелину же стало яснее ясного, что спаситель его был ищейкой и приставлен к нему для слежки.
Не без мстительного удовольствия Арбелин позвонил по мобильнику Гаргалину.
– Тут, Станислав Анатольевич, такая оказия случилась. Ваш агент прокололся.
И рассказал ему в иронических красках, как всё произошло.
Гаргалин был взбешён.
– Ты совсем уж в идиота превратился? – накинулся он на поникшего Ляушина, когда тот явился в кабинет. – На кого ты там набросился?
– Станислав Анатольевич, он же на креатина пистолет наставил! Кто мог знать, что пистолет не заряжен?
Гаргалин съездил в отделение милиции. Пистолеты были настоящие. Попахивало уголовным делом. Предстояло разобраться, чьи они и как попали в мусорный бак. Но к Арбелину всё это никакого отношения не имело, как не имело и к бомжу. Бомжа допросили и отпустили. В результате Гаргалин получил головную боль: его агент раскрылся, а Арбелин теперь точно знал, что глаз с него не спускают.
Заменить Ляушина было некем.
Помахав кулаками, Гаргалин смилостивился:
– Ладно, не смертельно. Пускай знает, что мы не лапти и следим за ним. А ты, любезный, перекрои свой имидж. Да так, чтобы мать родная не узнавала. Ты это умеешь.
Ляушин это умел и любил. Чего только не выдумывал. Одних только париков было у него двадцать штук на любой стиль. Кроме этого усы, фиксы, бородавки и чего только ещё у него не было.
Через день он был уже не он. Никшанов потешался:
– Тебе, Гедалий, надо было брюнером родиться. Вылитый цыган.
Ляушин был польщён.
Гаргалин утвердил перемены облика. Ляушин изменился неузнаваемо. Даже походку изменил – стал семенить.
Ляушин поклянчил было и новую машину, но Гаргалин был непреклонен. Пошутил:
– Ты свой «Жигуль» перекрась, только и всего.
Арбелин в своих походах по мусоркам уже не замечал прежнего привычного мужичка, который ринулся его ещё и спасать. А в новом семенящем брюнете опасности не почуял.
