Выбор свой в философской науке пугливый и осторожный от природы Ефим Лабутин сделал по принципу максимальной безопасности и надёжности. Занятие философией в СССР было делом небезопасным, философская когорта постоянно подвергалась идеологическим и антисемитским чисткам и головы летели исправно. Для еврея Ефима Лабутина, прекрасно понимающего, куда суётся, первым делом стало нащупать безопасную тематику. Магистрально безопасными были два направления: «руководящая и направляющая роль коммунистической партии» (в чём угодно – от международной политики до подъёма животноводства!) и «критика буржуазной философии», которая объявлялась априорно сплошь идеалистической, гнилой и враждебной марксизму-ленинизму. В этом втором безопасном направлении супербезопасным было подвергать кастрирующим манипуляциям классическую немецкую философию, особенно её столпов Гегеля и Канта. И тому было прекрасное основание, заложенное самим Марксом. Не кто иной как создатель марксизма объявил немецких философов своими классическими предшественниками, без которых ему было бы невмоготу сделать качественный прыжок к высотам истинной и навсегда верной философии. Таким образом, Маркс оставил советской коммунистической философии завещание: немецких философов-классиков не только критиковать, как и сам он проделал, но уважать и любить, а особенно Гегеля, вооружившего его диалектикой, и Канта, с его агностицизмом и обширной материалистической научностью: как-никак, а именно Кант создал материалистическую гипотезу возникновения Вселенной. Тех, кто правильно понял завещание Маркса и любовно кастрировал немецких классиков и, кастрируя, выражал им почтение, коммунистическая партия никогда не трогала, а, напротив, поощряла и осыпала степенями и званиями. Вот Ефим Лабутин и присосался к Канту, и Кант его возвёл на олимпийские философские высоты и надёжно и исправно кормил всю жизнь. А поскольку был Иммануил Кант огромен и бесконечен, то и десяток жизней не хватило бы его обсасывать и кастрировать, что Ефим Лабутин и проделывал профессионально, достигая марксистско-ленинской эквилибристической бессмысленности. А кому нужен смысл? Если нужен, читай самого Канта.
Но был Лабутин достаточно умён, чтобы понимать бессмысленность манипулирования наследия гения, и потому всю жизнь его преследовал когнитивный диссонанс, взывающий к какой-нибудь отдушине для снятия душевного нравственно-стрессового дискомфорта. И он нашёл даже не одну, а две отдушины, отлично подружившиеся в его черепе. На уровне идейности он натянул на себя личину интеллектуального фрондёрства и выставил на щит этакое показное почтение к Иосифу Виссарионовичу, когда положено было того ругать или хотя бы о нём молчать. В маленьком его домашнем кабинете над диваном висел огромный портрет Иосифа Виссарионовича в кителе генералиссимуса, а рядом –портрет поменьше, основателя философского факультета, философа-патриарха Михаила Руткевича. Получилось замечательное фрондирующее сочетание для восприятия любого, кого Лабутин приглашал в гости или по делу. Отлично дополнял эту идейную фронду залихвастский ёрнический юмор куплетами Вини-Пуха и анекдотами собственного сочинения. Сталин, Вини-Пух и анекдоты создавали Ефиму Лабутину репутацию независимого оригинала и фрондёра, не страшащегося никакого идеологического осуждения. Да и за что осуждать! Иммануил Кант, изящно им препарированный, был непробиваемой бронёй.
Уговаривать Лабутина не пришлось по двум причинам. Первая, конечно, страсть профессора к фрондёрской публичности своей креативности. А вторая исходила от другой не менее захватывающей зависимости – он любил пиво, даже точнее надо сказать – он обожал пиво всеми фибрами своего округлого тела сильнее женщины и секса. Впрочем, о сексуальности профессора говорить было бы уже трудно, так как к шестидесяти пяти годам он превратился в упитанного плотного колобка с пивным животиком, разросшимися, как у полненькой дамы, бёдрами и торчащими женскими грудками, являя собой классический образ хронического пивомана. Услышав от своего любимого ученика Костика предложение участвовать в городском юмористическом конкурсе «Чтобы не было вам дурно – надо пиво пить культурно!», стишки и пиво мгновенно соединились в его мозгу в зажигательный образ поющего про пиво Вини-Пуха и он весело загоготал от удовольствия:
– И печатать будешь?
– В газете «Вечерний Бург» дают четверть полосы под конкурс стихов и рисунков.
С «Вечерним Бургом» Кисельчук ещё о таком проекте не говорил, но был абсолютно уверен, что заглотят, тем более с главным редактором Митей Реутовым пиво пили вместе много-много раз.
– Завалю куплетами! – поощрительно засмеялся Лабутин.
Объявление конкурса было читателями «Вечернего Бурга» встречено с пониманием, тем более редакция сразу же обрушила на горожан песенку о пиве и пару куплетов Лабутина.
Тряхнул стариной академик Ефим Арнольдович Лабутин, сочинил не четверостишия, а целую поэму – весёлый гимн пиву. За что и получил первый приз – бочонок пива от Бургского пивзавода с двумя немецкими фирменными пивными кружками.
