Уже как следствие этого в России появилась другая болезнь – экстремизм, не менее опасный, чем терроризм. Агрессия в отношении «черных», первоначально воспринимавшаяся как некий новый и неизученный вирус, теперь поразила все слои общества. Многие мои знакомые – интеллигентные, образованные люди – часто при встречах всерьез пытаются убедить меня в том, что «скоро „черные“ захватят всю страну, насадят ислам и сделают русских рабами». Инородцы и иноверцы многими воспринимаются как серьезная угроза жизни и безопасности российского общества. И ряд политиков, пытающихся заработать дешевый авторитет, на этом спекулируют. Именно поэтому случились погромы в Кондопоге и Ставрополе. Сразу после межэтнических разборок в Ставрополе, которые российские правоохранительные органы предпочли сначала вообще не замечать, а представили как обычные бандитские разборки, я встретилась с ученым-этнологом Валерием Тишковым. Он объяснил, что ненависть к чеченцам и, как следствие, кавказцам вообще родилась именно в результате чеченских войн, на которых погибло много российских солдат. Снова и снова события возвращали меня к мысли о недопустимости войны, во имя чего бы она ни велась.
Чтобы оправдать войну, нас заставили поверить в то, что в Чечне живут одни бандиты, которых надо уничтожить. А потом, когда политические цели руководства были достигнуты, нас заставили поверить в то, что бандиты – это на самом деле раскаявшиеся борцы за свободу, которых ввели в заблуждение их криминальные лидеры. Только если в первом убедить население было легко, то во второе многие не поверили до сих пор. Вернувшиеся с чеченской войны парни по-прежнему видят мир черно-белым. Российский кинопрокат пополняется фильмами про чеченскую войну, где чеченцы – бандиты, а русские офицеры и солдаты – герои. Я не хочу спорить на тему героизма военных, выполнявших приказы и убивавших людей. Возможно, для кого-то они только герои. Возможно, для кого-то чеченцы – только бандиты. Но зачем об этом постоянно говорить в стране, которая инфицирована национализмом? Просто в искусстве все как в политике: и здесь и там есть люди, которые не брезгуют авторитетом, заработанным на пропаганде ксенофобии.
А может быть, это вообще такая глобальная политика страны? Ведь воспитание толерантности и уважения к другим народам делает общество сильным и адекватным, а таким обществом управлять сложнее. Легче управлять страной, у которой нет иммунитета к вирусу национализма.
Летом 2007 года я оказалась в Дагестане, в миротворческом лагере ЮНИСЕФ. То, что делает эта организация на Кавказе, достойно как минимум Нобелевской премии. Я видела детей войны, которых лечат от ненависти. Потому что только в этом возрасте человека легче всего вылечить от этой болезни. В лагере я поверила в то, что мир на Кавказе и в России вообще возможен, если ради этого хоть кто-то работает. И я долго думала, почему, кроме этой европейской организации, больше никого в России не волнует эта проблема. Может быть, ответ все тот же? Может быть, Кавказ, который не будут раздирать войны и противоречия между народами, – объединенный и сильный Кавказ – просто опасен для России, которая никогда не умела использовать его силу, а только делала его слабым и раздробленным? Если это так, то рано или поздно на Кавказе это поймут. И мне бы очень хотелось, чтобы в Кремле, всегда использовавшем Кавказ как разменную монету в достижении политических целей, это поняли раньше. Поняли и начали исправлять ошибки.
Впервые я приехала в Нальчик во второй половине сентября. Местные журналисты рассказывали, что в республике много ваххабитов и властям уже не под силу с ними справляться.
– А с самими ваххабитами можно поговорить? – спрашивала я.
– Нет, они не идут на контакт, – отвечали мне. – Но у них есть свой правозащитник, бывший гэбист Руслан Нахушев.
Нахушев назначил встречу в небольшом придорожном кафе. Маленький, полноватый, он выскочил из белого джипа и легко взбежал по ступенькам.
– Меня в прессе называют ваххабитом, – сказал он, здороваясь, – а джип этот, говорят, я получил от Хаттаба.
– А на самом деле от кого?
– Купил, – ответил Нахушев.
Так мы познакомились. Нахушев рассказал о том, как разуверился в коммунистических идеалах и ушел из КГБ, как после перестройки заинтересовался вопросами религии, а позже решил помогать «верующей молодежи», которую, по его словам, не понимали и преследовали. Он так и говорил: «верующая молодежь». Или просто «верующие». И ни разу – «ваххабиты».
– Ваххабитов не существует, – объяснял он. – Есть салафиты – это более радикальное течение в исламе. Вот наши ребята и есть салафиты. А ваххабитами их прозвали правоохранительные органы, ярлык повесили, чтобы людей пугать.
