Я оглядываюсь на здание, на двери которого сиротливо белеет листок – обращение главы Чечни Ахмата Кадырова к президенту Путину и директору ФСБ Патрушеву с просьбой разобраться с военными преступлениями в Чечне. Между листком и дверью втиснута небольшая записка: «Пропали без вести. Помогите найти». И две фамилии пропавших.
Первое президентское интервью Ахмата Кадырова появилось в «Коммерсанте» на следующий день после выборов. Общаясь с ним в его доме в Центорое, я поняла, что этот человек, всегда вызывавший у меня смешанное чувство неприязни, страха и уважения, возмужал, стал более мудрым и вообще на этот раз производил более приятное впечатление.
Я познакомилась с ним весной 2000 года в чеченском селе Чернокозово – там находился следственный изолятор с боевиками, и Кадыров, которого Кремль тогда только «прощупывал» на предмет президентства, делал первые шаги в роли прокремлевского чеченского лидера. Он плохо говорил по-русски, практически не умея выразить свои мысли. Но в его фигуре, его жестком взгляде уже тогда чувствовалась монументальность. Он был сильным человеком, не побоявшимся пойти на переговоры с кремлем, когда вся чечня называла его предателем. И ощущение этой внутренней силы, исходящей от него, говорило о том, что он никогда не станет марионеткой.
В Кремле, который выращивал в регионах лидеров-марионеток, это поняли слишком поздно. Его сын Рамзан, с которым по дороге в Чернокозово я сидела рядом в вертолете, а потом в автобусе, смотрел на отца с обожанием. Рамзан был моим ровесником и откровенничал со мной всю дорогу. Он говорил, что отцу все время угрожают и что поэтому в охране у отца самые преданные люди, в том числе и он, рамзан.
Кадыров-старший тогда, весной 2000 года, объявил о первой амнистии чеченских боевиков. У него был план закончить чеченскую войну, перетянув на федеральную сторону всех, кто был в лесах с оружием в руках. К тому времени путину война уже была не нужна. Она дала ему президентство и теперь только мешала. Он увидел в кадырове человека, который сможет закончить войну – любым способом. Путин не учел одного фактора: военная элита в лице главы генштаба генерала Квашнина и других военачальников приняла Кадырова в штыки. Кадыров делал популистские заявления, говоря о необходимости скорейшего вывода войск из Чечни и ликвидации блокпостов, что вызывало горячую поддержку у населения и делало его из предателя национальным спасителем. У военных были другие планы. Начав войну, они не хотели ее заканчивать на полпути. Кому-то нужны были деньги, кому-то погоны, кому-то слава. А кто-то просто ненавидел Чечню, за которую погибли тысячи солдат и офицеров. И это противостояние с самого начала было не в пользу Кадырова.
– Перед выборами вы сказали, что ваш первый президентский указ будет о создании комиссии по расследованию преступлений против чеченского народа. Не передумали?
– Нет, я не передумал. Надо расследовать все начиная с 1991 года, начиная со свержения чечено-ингушской власти: как она была свергнута, кто этому способствовал и почему Чечню сделали ареной для политических разборок.
– А вам не кажется, что первые шаги президента должны быть несколько иными?
– А вы думаете, что есть что-то серьезнее? Это боль всего народа, этот вопрос волнует любого чеченца – от торговца на рынке до чиновника.
– Думаете, можно выяснить, кто виноват?
– А почему нет? И через 30, и через 40 лет суды выносят приговоры. Эта комиссия будет не на год, и цель ее – не посадить кого-то завтра или через год. Но надо, чтобы, пусть через 40 лет, наши потомки знали, что произошло в Чечне. Освободительная это была война или придуманный спектакль, чтобы играть в большую политику на этой маленькой территории.
– За три года вы очень изменились. Я имею в виду манеру держаться и общаться с людьми – то есть из муфтия вы стали политиком. У вас есть имиджмейкеры?
– Я, как капитан теплохода, пересел за руль военного корабля, то есть вышел на другое направление. Я три года работал над собой. И, выступая на форуме в Гудермесе, я сказал, что за три года закончил шесть экстренных курсов переподготовки – это образно говоря. Я учился, я не стеснялся спрашивать, и, может быть, поэтому я добился того, чего добился. Я открыл глаза на реальную жизнь, на политическую жизнь. Я стал видеть работу министерств и ведомств – то, о чем я вначале вообще представления не имел. И нет у меня имиджмейкеров. Да, у меня были помощники, но не те, у кого я мог спросить о чем-то деликатном. Моя семья – отец, двоюродные братья. Мы с ними очень близки, но они все духовные люди. Я не могу посоветоваться с ними по политическим или экономическим вопросам. Мне все пришлось делать самому. Я первые четыре-пять месяцев столько работал, что мне казалось, что у меня голова опухла. Я брал себя руками за голову, а она была словно не моя. Я тогда даже на 7 кг похудел. Я думал быстро что-то изменить. Но потом понял, что только потихоньку я смогу добиться чего-то. И я добился.
