– Так почему вы решили сложить оружие? – поворачиваюсь я к Резвану. – Тоже политика Кадырова повлияла?
– И политика тоже. Кадыров сумел добиться того, чтобы прекратились зачистки, для проведения которых федералам были предоставлены все полномочия. Он стал возвращать беженцев, помогать им обустроиться. Я воевал за суверенитет Ичкерии. Вы думаете, мне помешали бы трудности жизни в лесу? Клянусь, нет.
– Что тогда?
– До того дня, как я вышел к Рамзану, ни один житель вокруг Зандака не ложился спать с уверенностью, что к нему ночью не вломятся. Их трясли из-за нас. Ломали двери, окна, врывались к родственникам. И люди просили нас прекратить это. Мы решили выйти, раз люди так хотят. Тем более был референдум, и народ продемонстрировал, что хочет жить с Россией. Когда я ушел воевать, народ высказывался за суверенитет Ичкерии.
– Вас осуждали ваши товарищи за это решение?
– Осуждали, и сейчас многие осуждают. И я раньше осуждал тех, кто сдался. Но теперь я с ними вместе. Мы, чеченцы, всегда найдем общий язык. Но мы никогда не найдем общий язык с теми, кто извне. Хозяевами Чечни должны быть чеченцы.
– А как вы решили выйти к Кадырову, не боялись?
– Бояться мне нечего. Но я переговорил сначала с Рамзаном, получил от него гарантии и только после этого вышел. Он сдержал все свои гарантии. Рамзан сейчас очень популярен. Я живу спокойно, работаю, и в моем селе жизнь тоже налаживается.
Артур Ахмадов говорит, что появившиеся в последнее время слухи о сдаче Масхадова пока преждевременны.
– Он не выйдет без четких договоренностей и гарантий, – считает кадыровец. – А гарантий пока никто не дает, потому что это зависит уже не от нас, а от Кремля.
Я спрашиваю у начальника штаба, уверен ли он в тех, кто сдает оружие – не повернется ли это оружие против власти?
– Мы можем им помочь вернуться, мы обещаем им свободу, как это предусматривает закон, – говорит Артур. – Но гарантировать, что они не возьмутся за старое, мы не можем. Их на той стороне то меньше, то больше. Пока там еще остаются лидеры, так и будет.
– Какой тогда смысл в этих явках с повинной?
– Смысл в том, чтобы спасти хоть одну жизнь. Чеченцев и так слишком много убивали. А люди должны просто жить. С Хамбиевым пришли 26 человек. И после него еще 30. Это за два месяца. Это большая победа. Вот я разговаривал с Шаа. Он жалеет, что не сдался раньше. Ногу бы сохранил.
– Но он не сдался бы, если бы не гангрена.
– Я тоже так думаю. Но теперь он жалеет. В лесу там серьезная пропаганда идет. Что мы убиваем, зверствуем. Но раз они к нам приходят, значит, у нас пропаганда сильнее. И все это благодаря правильной политике Кадырова, которого поддерживает Путин. Чтобы понять все, что происходит в Чечне, надо побывать и там, и здесь. А Кадыров был на той стороне, он все знает.
– Но вы же называли Кадырова предателем. И ненавидели русских солдат за разрушенные города и убитых людей. Что же должно было произойти, чтобы вы изменили свои взгляды?
– Жить с вечной ненавистью в душе нельзя. Если бы мир вечно ненавидел Гитлера, что было бы с миром? Так же и мы.
Я выхожу через крошечную приемную, где сотрудники службы безопасности пересчитывают стопки купюр. Это их зарплата за текущий месяц. Один из них говорит:
– Ну и вопросы ты задаешь! Аллаху и то трудно было бы ответить.
Кажется, этим ребятам последний мой вопрос явно не понравился.
Спустя полчаса мне пришлось вернуться сюда еще раз – после телефонного разговора с главой Чечни. Господин Кадыров сказал:
– К Турлаеву мы пока никого не пускаем.
– Только один снимок! – просила я.
– Перезвоните через пять минут, – сказал президент.
Через пять минут трубку взял Рамзан. Вопрос был решен.
– Ну, раз Рамзан сказал, – задумался Артур. – Я дам вам человека. Одних вас не пропустят.
Возле реанимации гудермесской райбольницы дежурят восемь рослых парней в камуфляже. Все – из службы безопасности Кадырова. Они обеспечивают безопасность Шаа Турлаева.
Нас просят оставить в коридоре ненужные вещи. Я надеваю медицинский халат, тапочки. Двое парней ведут нас по чистенькому белому коридору в палату.
Турлаев лежит один. Очень худой, как узник концлагеря. Бледный. Одна нога ампутирована по бедро. Но он вполне уверенно приподнимается на постели. После короткого разговора на чеченском один из наших проводников сообщает, что Турлаев не говорит по-русски и что мне будут переводить. (Позже я узнала, что Шаа говорит по-русски совсем неплохо.)
Разговора с масхадовцем не получилось – это стало ясно уже после второго вопроса. На первый (понятно какой) он ответил так:
– Еще два года назад я был ранен. Но продолжал ходить с раной, и кость стала гнить. Когда я уже не смог ходить, решил прийти сюда.
– Почему же вы раньше не пришли?
– Сложный вопрос, – перевел охранник. – Не могу ответить.
– Значит, вы пришли из-за того, что могли умереть?
– Я вернулся к мирной жизни. Независимо от причин.
– А Масхадов вернется?
– Все в руках Всевышнего.
– Не жалеете, что не пришли раньше?
– Я не могу ответить.
В соседней палате заплакал грудной ребенок.
