В такие минуты хочется как-то запечатлеть момент. Не картинку, не звук. Каждую деталь. Ветер в окно, который теребит волосы, мягкое тепло рубашки. Ощущение, что тебе шестнадцать, а на дворе вечер пятницы. Этот сентябрь. Даже жесткий ремень, натянутый поперек моего невесомого сердца.
Еще довольно рано, поэтому мы тут же занимаем столик и заказываем сразу и пиццу, и картошку. Я подпираю рукой подбородок и разглядываю заказ.
– Я читала где-то, что самая длинная палочка картошки называется…
– Лумстер! – Мэтт бьет ладонью по столу.
– Точно, лумстер!
– Звучит глупо, – говорит Энди.
– Знаю. Но это правда. Я бы сказала, это основополагающее знание в книге жизни.
– По-моему, я нашел ее. – Мэтт вытягивает из горки очень длинную палочку картошки.
– Но смысл-то в этом какой? – спрашивает Энди. – Желание надо загадать или что? Что с ней нужно делать?
– Нужно восхищаться ее длиной, – объясняет Мэтт. – А потом съесть.
На щеке Андерсона появляется едва заметная ямочка, и я на 100 % уверена, что сейчас ему в голову пришла пошлая шутка. Но вслух при Мэтте он ее не произнесет. Удивительно, как много нужно держать при себе, когда ты тайно в кого-то влюблен. Но, с другой стороны, смысл любви как раз в том, чтобы сблизиться достаточно и уже не сдерживаться. Шутить пошлые шутки. Пускать газы. И делать прочие мерзкие штуки. Уверена, на определенном этапе отношений найдется место для разных мерзостей.
К тому моменту, как мы заканчиваем с обедом и оплачиваем счет, уже темнеет, а значит, в пиццерии появляются нормальные подростки. Мира Рейнольдс наверняка тренируется держать губы уточкой на камеру. А Джек Рэнделл напряженно работает над тем, чтобы по-дурацки нацепить свою неизменную кепку. Но нам завтра рано вставать и ехать красить декорации. И к тому же никого не прельщает идея снова слышать про Фиону от пьяных пижонов. Поэтому мы отправляемся прямо домой, предполагая посмотреть «Рапунцель», которую Мэтт пропустил.
– Ты что, до этого жил в пещере? – спрашивает Энди, когда мы пристегиваемся. – «Рапунцель» же один из трех лучших фильмов всех времен.
– А какие остальные два?
– «Анастасия» и «Бестолковые», – отвечаем мы хором.
– Но стоит также отметить «Гордость и предубеждение», – добавляю я. – Версия «Би-би-си».
– Технически это мини-сериал, поэтому он не считается, – поправляет меня Андерсон. – И еще «Заколдованная Элла» классная, но у Кейт с ней свои отношения…
– Хватит, – быстро вставляю я.
Мэтт смотрит на меня в зеркало заднего вида и улыбается.
– Я смотрел «Бестолковых». Это…
– …классика? – заканчивает за него Энди.
Пауза.
– Я просто соглашусь.
– Правильный ответ.
Спустя двадцать минут я уже зажата между двумя лучшими парнями в гигантском гнезде из подушек. Андерсон водит пальцем по моей ладони – он часто делает так, когда мы смотрим кино, – и мой мозг не знает, как обработать его прикосновение. Это странное ощущение будто наэлектризованного физического контакта, который происходит так близко от Мэтта. Словно это мы касаемся друг друга, хотя этого и не происходит. Но я так остро ощущаю его присутствие: когда он смеется над героями, когда меняет положение руки, когда он сосредоточен на происходящем. Начинается эпизод с фонариками, и Мэтт сидит, глядя на экран и улыбаясь в сжатый кулак. Я улыбаюсь вместе с ним. Он похож на Рапунцель: так же наклоняется вперед, полностью поглощенный сюжетом.
Ах, эти бумажные фонарики. И лодка. И песня.
Это моя любимая часть фильма, я почти наизусть ее знаю. Она так невыносимо романтична – и я сейчас не о том, как они держатся за руки, или почти целуются, или смотрят друг на друга с обожанием. Нет, раньше. Помните, как Рапунцель впервые видит фонарик? И все. Она потеряна для мира. Едва не переворачивает лодку, ищет место, откуда лучше видно. И весь первый куплет мы даже не видим в кадре Флинна Райдера, потому что Рапунцель о нем забыла. Она просто стоит там, держась за нос лодки, а потом в какой-то момент выдыхает. Как будто мир настолько прекрасен, что ей этого не вместить.
И тут она вспоминает про Флинна, который все это время молча наблюдал за ней. Он держался в стороне, не пытался вмешаться. Просто ждал, когда она будет готова. Андерсон любит посмеяться над тем, что в моей голове самый романтичный эпизод включает способность забыть о парне, но, по-моему, это отлично показывает, насколько Рапунцель чувствует себя с ним в безопасности. Ее разуму даже не нужно помнить о нем, потому что в глубине души она и так это знает. Великолепное и очевидное противоречие. Демонстрация того, как слияние с другим человеком делает тебя только свободнее. Безопасность дома, лишенного стен и ограды.
