— Я не удивлен таким поступком. Во время учений им приходится воздерживаться от интимных связей. Считается, что это делает их более возбужденными и агрессивными.
— Откуда вам это все известно? — спросил я недоумевающе.
— Да так. Читал… — ответил он и отвел взгляд.
Я глубоко выдохнул. Дышать уже было невозможно. Понятно было, что нужду под сиденье справил не один этот ребенок. Я поднялся на сцену и подошел к террористу, у которого был телефон. Сам не помню, как это получилось. Наверное, нехватка свежего воздуха усыпила мою бдительность, и я потерял чувство страха. Как это ни странно, но мне действительно на тот момент было все равно, я уже был не прочь быть убитым.
— Тебе чего? — сказал террорист с телефоном, развалившись на стуле и покусывая зубочистку.
— Дай трубку. Маме хочу позвонить, — сказал я с абсолютным спокойствием. Краем глаза я увидел, как остальные стоящие на сцене повернулись и посмотрели на меня.
— Маме? Мама — это святое. Держи — ответил он и протянул телефон.
Я даже удивился, что он так сразу дал мне телефон. Секунд десять я смотрел на его протянутую руку с телефоном и думал: «Господи! И у этого зверя есть душа»
— Ты долго будешь смотреть на него? — засмеялся он.
Я взял телефон, посмотрел сначала на время. Было три с половиной часа. Потом я набрал номер мамы. Я слушал гудки и смотрел на парня с зубочисткой во рту.
— Алло. Кто это? Алло! — раздалось в трубке телефона.
— Мама… Я в числе заложников, но думаю, ты и так все предчувствовала.
— Сынок! Андрюша, милый! Сынок, ты живой? Ответь мне, ради бога! — кричала мама, давясь слезой.
— Да, мама, я живой со мной все хорошо.
— Сынок, что они от вас хотят? Что?! Хочешь, я приду и буду просить у них на коленях, чтобы тебя отпустили? Я приму их веру, я стану их рабой… Господи, я на все готова! Скажи, чего они хотят.
— Приди в себя, мама. Я лишь хотел попросить у тебя прощения за все. Прости, что повышаю иногда на тебя голос, что ругаю вас с отцом, что провожу мало времени с вами. Прости, за все прости.
— Не говори так, сынок. Мы еще увидимся.
— Мама, просто скажи, что прощаешь меня и все.
— Нет, я тебя не прощаю, — плакала она навзрыд, — ты нужен мне живой, я не смогу жить без тебя, я не буду жить без тебя…
— Ради бога, мама, перестань. Нам всем нелегко.
— Сынок, Андрюша… Ты должен жить, ты должен. Оля она… Она тебе не сказала. Оля ждет ребенка.
— Что ты сказала? — опешил я.
— Пятый, отбери у него уже трубу. Нам должны позвонить, ты же это знаешь, — сказал главарь парню, отдавшему мне телефон.
— Да, Шакал — сказал он, встал и отобрал у меня телефон.
Хоть это было не очень приятно, что он не дал мне, возможно, в последний раз в жизни поговорить с матерью, но я все же поблагодарил его за этот звонок. Я спустился в зал. Мысль о том, что у меня будет ребенок, не давала мне покоя. Я как бы и был счастлив, но был окончательно настроен на худшее и понимал, что ребенка своего никогда не увижу.
Я сел на свободное место в первом ряду. На сцене появился новый посредник, но мне уже было все равно. Сколько их было, но за все это время никто ничего не предпринял. Зал ахнул и только я один ничего не понял. Протерев полусонные глаза, я вгляделся в прибывшего человека и просто не поверил происходящему. Я ущипнул себя, чтобы убедиться, что не заснул случайно на кресле. Но это был не сон. На сцене стоял сам мэр города.
Женщина, которая неоднократно теряла обморок, вновь потеряла сознание. К ней подбежали люди, я отвлекся на них. Люди в зале словно ожили, озаряясь надеждой. Когда заговорил Шакал, я вновь обратил внимание на происходящее на сцене.
— Гаврюша! С ума сойти это ты?! Собственной персоной?! Какие люди и без охраны! — обратился к мэру Шакал.
Гаврил Михайлович стоял, окидывая зал взглядом, как будто бы не обращая внимания на главного террориста.
— Вот чемодан с указанной суммой, на улице вас ожидает автобус. В пять часов тридцать минут вы вылетите утренним рейсом в Нью-Йорк. Полная неприкосновенность обеспечена, как договаривались, — сказал мэр со свойственной ему статичностью. Примерно в таком же духе и тоне он обычно читает и декларации на площадях и выступает на местных каналах.
Шакал залился смехом, встал и сделал несколько шагов к нему на встречу. Мэр отшатнулся.
— Эх, Гаврюша, Гаврюша. Тебе, наверное, не понравилось, что я сразу не встал и не уступил тебе место? Присаживайтесь, Гаврил Михайлович! — сказал он с каким-то сарказмом.
Этот был тот кульминационный момент, когда из участников спектакля мы превратились в зрителей. Мы наблюдали за этой картиной, затаив дыхание, как за просмотром остросюжетного фильма.
— Я все сделал, как мы договаривались. Чего ты еще хочешь? — сказал мэр, проигнорировав его шутку. Он был полон достоинства и невозмутимости. Он смотрел на Шакала как на пустое место, и Шакал смотрел так же на него.
— Я сделаю вид, будто бы не знаю, что твои люди меня надули.
— Что не так?
— Я просил твоих людей полностью тебя обезоружить. Когда я просил тебя обезоружить, имелось в виду не только лишить оружия, а сделать тебя полностью беспомощным.
