Он набрал домашний номер Вонов, и Элеонора ответила после первого же гудка. Сидела у телефона, подумал Броуди.
– Это Мартин Броуди. Вы звонили?
– Да-да. Извините за беспокойство. Если хотите…
– Нет, все в порядке. Что вы хотели сказать?
– Да. Видите ли… Я вот почему вам звоню. Знаю, что Ларри разговаривал с вами, и подумала… Может быть, вы что-то знаете. Знаете, что случилось.
Она ничего не знает, подумал Броуди. И уж я точно ничего ей не скажу.
– А что такое? Почему вы так думаете?
– Не знаю, как сказать, но… В общем, Ларри, как вам известно, пьет немного и очень редко. По крайней мере, дома.
– Да. И?..
– Сегодня вечером, придя домой, он не сказал ни слова. Прошел в кабинет и – не могу утверждать, но я так думаю – выпил почти целую бутылку виски. Сейчас спит в кресле.
– Я бы на вашем месте не переживал. Наверно, какие-то проблемы. С нами всеми такое случается время от времени.
– Знаю, но… Что-то не так. Что-то случилось. Я это чувствую. Он вот уже несколько дней сам не свой и ведет себя странно. Вот я и подумала, что, может быть, вы… его друг… Вы не знаете, что с ним такое?
Друг, подумал Броуди. Вот и Вон то же самое говорил, да только это в прошлом.
– Мы были друзьями, – сказал он. – И – нет, Элеонора, я не знаю, в чем дело. Но если хотите, поговорю с ним об этом.
– Правда, Мартин, поговорите? Я была бы очень вам признательна. Но, пожалуйста, не упоминайте, что я вам звонила. Ларри не хочет, чтобы я вмешивалась в его дела.
– Не скажу. Не волнуйтесь. Постарайтесь уснуть.
– А его можно оставить на ночь в кресле?
– Конечно. Просто снимите обувь и накройте его одеялом. Все будет хорошо.
Стоя за прилавком своего магазинчика кулинарии, Пол Леффлер посмотрел на часы и повернулся к жене, аппетитной красавице Роуз, которая убирала в холодильник коробки со сливочным маслом.
– Без четверти девять. Что скажешь, если мы немного сжульничаем и закроемся на пятнадцать минут раньше?
– После такого дня, как сегодня, я, пожалуй, соглашусь. Восемнадцать фунтов болонской! Когда это мы в последний раз продавали столько болонской в один день?
– А швейцарский сыр? Бывало ли такое раньше, что у нас заканчивался швейцарский сыр? Вот бы еще несколько таких деньков. Ростбифы, ливерная колбаса… буквально все. Такое впечатление, что все, от Бруклин-Хайтс до Истхэмптона, едут к нам за сандвичами.
– Бруклин-Хайтс, подумать только! Пенсильвания. Один парень сказал, что приехал из самой Пенсильвании. И только ради того, что увидеть акулу. У них что, нет рыбы в Пенсильвании?
– Кто их знает. У нас здесь как будто Кони-Айленд.
– Городской пляж, должно быть, превратили в свалку.
– Оно того стоит. Парочку удачных дней мы все же заслужили.
– Слышала, пляжи опять закрыли, – сказала Роуз.
– Да. Я всегда говорю, беда одна не ходит.
– Ты это о чем?
– Не знаю. Давай закрываться.
Море казалось застывшим, словно желатин. Ни ветерка, ни малейшей зыби на воде. Солнце втягивало поднимающиеся снизу дрожащие волны тепла. Время от времени пролетающая крачка устремлялась вниз, за добычей, и снова взлетала, оставляя после себя бесконечно расходящиеся круги.
Шхуна как будто замерла, едва заметно дрейфуя с отливом. На корме, в держателях, застыли два удилища, за которыми тянулись проволочные лески, исчезавшие в следовавшем за лодкой маслянистом пятне.
Там же, на корме, рядом с баком на двадцать галлонов, сидел Хупер. Время от времени он опускал в бак ковш, зачерпывал приманку и выливал содержимое за борт.
В носовой части лодки двумя рядами лежали десять деревянных бочонков, каждый размером с пивной кег и каждый оплетен пеньковым канатом в три четверти дюйма толщиной и сто футов длиной. Сложенный бухтой, каждый канат заканчивался стальным гарпуном.
Броуди сидел на привинченном к палубе вращающемся кресле и изо всех сил старался не уснуть. Было жарко, и он обливался потом. За все шесть часов сидения и ожидания ни ветерка, ни облачка. Шея обгорела, и при малейшем повороте головы воротник форменной рубашки болезненно царапал кожу. Запах его собственного тела смешивался с вонью от рыбьих потрохов и крови в баке и отзывался приступами тошноты.
Он чувствовал себя посторонним, ввязавшимся не в свое дело.
Взгляд его переместился на ходовой мостик и стоящего на нем Квинта – белая футболка, выцветшие джинсы, белые носки и серые топсайдеры.
