Очевидно, что это рассуждение вводит в трактовку проблемы ценностные суждения и политические пристрастия. Этот отечески настроенный правитель служит всего лишь прикрытием для самого экономиста, который с помощью этого трюка возводит свои личные субъективные оценки в ранг всеобщих критериев абсолютных вечных ценностей. Автор отождествляет себя с совершенным королем и называет цели, которые он сам бы выбрал, если бы был облечен королевской властью, благосостояние, общественное благо,
Существенной характеристикой идеальной конструкции этого идеального королевского режима является тот факт, что все его граждане безусловно подчиняются авторитарному управлению. Король издает приказы, и все повинуются. Это не рыночная экономика. Частной собственности на средства производства больше не существует. Терминология рыночной экономики сохраняется, но фактически больше не существует ни частной собственности на средства производства, ни реальных сделок купли-продажи, ни рыночных цен. Производство направляется не поведением потребителей, выражаемым через рынок, а авторитарными декретами. Власть определяет для каждого его место в системе общественного разделения труда, определяет, что должно быть произведено, а также как и что каждому индивиду позволено потребить. Это то, что в наши дни правильно будет назвать немецкой разновидностью социалистического управления[Cм. с. 671–672.].
Затем экономисты сравнивают эту гипотетическую систему, которая, на их взгляд, воплощает сам нравственный закон, с рыночной экономикой. Самое лучшее, что они могут сказать о рыночной экономике, это то, что она не приводит к положению вещей, отличному от того, которое возникает в результате господства совершенного деспота. Они одобряют рыночную экономику только потому, что ее действие, как они его представляют, к конечном итоге достигает тех же результатов, к которым стремился бы и совершенный король. Таким образом, простое отождествление того, что с нравственной точки зрения хорошо и экономически целесообразно, с планами тоталитарного диктатора, характерное для всех поборников планирования и социализма, не оспаривалось многими старыми либералами. Можно даже утверждать, что именно они породили эту путаницу, когда на место порочных и безнравственных деспотов и политиков реального мира они поставили идеальный образ совершенного государства. Разумеется, для либеральных мыслителей это совершенное государство было просто вспомогательным инструментом размышлений, моделью, с которой они сравнивали действие рыночной экономики. Но ничего удивительного не было в том, что в конце концов люди подняли вопрос о том, почему бы не перевести это идеальное государство из царства мысли в царство реальности.
Все старые социальные реформаторы хотели осуществить хорошее общество путем конфискации частной собственности и ее последующего перераспределения; доля каждого человека должна равняться долям всех остальных, а постоянная бдительность властей должна обеспечивать сохранение этой эгалитарной системы. Эти планы стали неосуществимыми, когда появились крупные предприятия в производстве, горнодобыче и на транспорте. Не могло возникнуть и вопроса о том, чтобы расщепить крупные предприятия и распределить его фрагменты в равных долях. Традиционные программы перераспределения были вытеснены идеей социализации[Однако даже сегодня в Соединенных Штатах есть люди, желающие раздробить на части крупномасштабное производство и избавиться от корпоративного бизнеса.]. Средства производства были бы экспроприированы, но никакого перераспределения не последовало бы. Государство само должно управлять всеми заводами и фермами.
