Смайлз сказал, он стал для окружающих духом свободы и превосходства, что он пал на глубокое дно и поднялся к вершинам. Мы сидели в углу, слушали вечерние новости, выступала Тэтчер, лицо подсвечено студийными прожекторами, я смотрел на Смайлза, начал насвистывать мелодию из песни Fun Boy Three, «The Lunatics Have Taken Over The Asylum», он засмеялся, оторвался от истории про Мао, как он бегал за шлюхой, и начал повторять слова, стучать пальцами по ручкам кресла. Перед нами пожилая женщина и пацан играли в теннис, он переключился на ClashyeBCKyio «What’s My Name» — «Я пытался устроиться в теннисный клуб, на двери висел знак, МЕСТ БОЛЬШЕ НЕТ, меня приняли копы за драку на дороге, и судья даже не знал, как меня зовут» — и вдруг он разозлился, сказал, это худшее оскорбление, когда люди не знают твоё ёбаное имя. И спросил, помню ли я, как нас бросили в канал, только потому, что мы были безымянными панками, рисунками с обложки «Sun». Прямо как «Gotcha», где та же газета опошлила смерть сотен аргентинцев. Он задрожал, перестал петь, сказал, мол, представь, запертые люди, и корабль тонет. И плюнул в экран телевизора. Он знал, что происходит. И поэтому мы сдали его врачам.
Пришлось поискать поезд Москва-Варшава, зато он полупустой, и я еду один в купе, весь день смотрю, как медленно проплывает за окном Россия, остановки, разгон, совсем не как поездка из Пекина. Ночью я залезаю на верхнюю полку. Вагона-ресторана нету, и я всё время думаю о еде, засыпаю с трудом, хотя после вчерашней ночи ужасно измучен. Люди заходят и садятся, курят, и разговаривают, и сходят ещё затемно. Рано просыпаюсь, снаружи идёт дождь, мы снова останавливаемся, земля зелёная и плоская, сверху лежит крышка низких серых облаков, горизонт — тощий жёлтый пластик, воткнутый для декорации. Холодный воздух разгоняет тяжёлый запах пота и пепла. Напротив останавливается электричка, она идёт в другую сторону. Забита, все смотрят на меня, сотни пар глаз разглядывают чужака. Показываю им язык. Мальчишка говорит что-то и показывает на меня. Люди смеются. Старик машет рукой. Изображаю обезьяну, чешу подмышками, прыгаю. Обезьяна в зоопарке. Люди снова смеются, женщина с красными волосами подмигивает. Электричка трогается, исчезает, а мы стоим ещё час. Контролёр говорит, мы в Литве, наверно, на этих полях дрались фашисты с коммунистами. Хочу сказать, что мы посреди нигде, но это слишком просто. Всё где-то. У людей в электричке есть семьи, друзья, работа, история, культура. До границы я гуляю по поезду, нахожу старуху, она собирается сходить, сую ей в руки рубли, показываю на рот. Хорошие деньги бросать на ветер ни к чему.
Русские и польские пограничники по очереди проверяют мой билет, паспорт и визу. В Варшаве город разворачивается вокруг открытых платформ, послевоенные здания, поляки оказались зажаты между левыми и правыми, Западом и Востоком. Хожу по площади перед вокзалом, ищу еду.
На улицах пусто, еды нет, да и польских денег у меня тоже нет. Надо искать поезд, а то у меня кончится виза, жаль терять возможность посмотреть Варшаву, в детстве я видел по телеку её сожжённой, картины гетто, груды тел в Треб-линке, оскаленные черепа, потом мне снились кошмары, евреи, цыгане, другие. Иду по туннелю, чистые продезинфицированные стены, а потом три фигуры заслоняют свет с другого конца, я понимаю, почему тут нет ни разбитых бутылок, ни граффити. Трое полицейских идут ко мне, похожи на военных, машут руками, челюсти выставлены вперёд, глаза смотрят прямо, длинные ноги стучат по асфальту в коммунистической версии нацистского марша. Выражения на лицах нет, три машины печатают шаг. Прижимаюсь к стене, чтобы меня не затоптали насмерть, смотрю, как они исчезают за поворотом. Возвращаюсь на платформу, сижу на лавке, втягиваю холодный воздух, жду стука колёс. Может, сегодня воскресенье. Берлинский поезд забит, но я нахожу уголок в конце вагона, пытаюсь поспать до границы Восточной Германии, где поляки и немцы снова проверяют у меня документы. Люди выходят, и я сижу в купе, пока полиция патрулирует коридор. Окончательно просыпаюсь, когда мы въезжаем в Восточный Берлин, силуэты домов — серые квадраты на чёрном фоне, город-призрак, мрачные улицы, только фонари светят, поезд тормозит, останавливается, я сажусь в метро на Фридрих-штрассе, стою на платформе, полночь, в наушниках «Gates Of The West» с пластинки Clash «Cost Of Living». Хочется смеяться. Детские игры. Так и сижу на платформе, усталый, грязный, голодный, грустный, счастливый, мне плевать, что на меня смотрит вооружённая полиция. В воздухе напряжение, люди вокруг нервничают, знают, что это конец, начало, надеются, что их не задержат здесь, что удастся спокойно выехать на Запад.
