Старший капрал снова затягивается, еще и еще. Поначалу он ничего не чувствует, разве что тянет покашлять. Даже трава его не берет — он просто
—
Статуя, о которой рассказывал Ди Сальво, стоит на столике с тремя ножками, рядом — распотрошенные сигареты, оставшийся табак, ароматическая палочка, от которой висящий в воздухе запах не становится приятнее. Йетри смотрит на статую. Грубо вырезанная деревяшка, волосы из сухой соломы. Он снова затягивается, стараясь как можно дольше не выдыхать. В старших классах он соревновался с ребятами, кто дольше задержит дыхание, у них это называлось «Круг смерти». Пока косяк не попадет опять в твои руки, выдыхать не разрешалось. Иногда в игре участвовало десять — двенадцать человек, кто-нибудь нарочно медлил, тогда лица у всех краснели, багровели, синели. Йетри резко выдыхает, откашливается. Внезапно он видит, как Чедерна утыкается лицом между ног у Дзампьери, а та раздвигает колени, постанывая от наслаждения. Йетри снова затягивается, задерживает дыхание. Ну вот, пошло. От марихуаны у него всегда пересыхало во рту, в школе было то же самое, да и вкус у нее противный. Чтобы избавиться от него, он выпивал по три литра холодного чая. Абибова статуэтка глядит на него желтыми глазами, это просто сгнившая деревяшка, на рынке в Торремаджоре марокканцы торгуют похожим барахлом. Когда мама брала Йетри с собой на рынок, она разрешала ему покупать все, что захочется, все-все, лишь бы он улыбнулся. Он это понял и начал этим пользоваться. В восемь лет он был просто чудо. «Какое чудо!» — восклицает Чедерна. Теперь он заберет у него все — все, что осталось. Мерзкие, поганые предатели! Йетри показывает статуе язык, показывает язык смерти. Пусть приходит за ним, ему наплевать! Ди Сальво хрипло смеется и тоже показывает язык.
— Беееее! Ууууу! Беееее!
Они животные и кричат, как животные. Дразнят смерть и чуть не лопаются со смеху.
— Брррр! У-у у-у у-у… Уээээ!
Ди Сальво говорил, что от этой травы начинаешь чувствовать все, все вокруг. Ерунда. Йетри чувствует только тоску — все сильнее, все горше. Палатка окутывает его со всех сторон, стоящая неподалеку гора склоняется над ним, ночь надвигается на него все ближе — все хотят раздавить его, словно ящерицу. Зрачки закатываются, голова тонет в уютных подушках.
— Молодец, вот теперь ты молодец! Видал? Эта трава особая.
На заре конвой медленно вытягивается вдоль дороги, от головы до хвоста — пара километров. Погрузка на плацу прошла быстро, несмотря на заминки в последний момент и недисциплинированность афганских водителей: они вдруг отказались разбирать подобие лагеря, в котором прожили последние месяцы, — сначала сами подняли шум, а теперь им словно было жалко расставаться с палаточным городком и грязью. Полковник Баллезио произнес несвязную и не вполне внятную речь, смысл которой сводился к пожеланию солдатам доставить обратно на базу свои волосатые задницы в целости и сохранности. Все еще не до конца проснулись, но изображали из себя бравых вояк. Последние наставления были выслушаны в полном молчании, потом прозвучала команда «вольно», и вскоре колонна выступила. Всего полсотни машин, военная техника и гражданские грузовики — Ирене Саммартино смотрит, как они удаляются от базы.
Бронированную машину медпомощи, в которой едет Алессандро, легко узнать по нарисованному сзади красному кресту. Ирене не сводит с нее глаз до тех пор, пока машина не исчезает на горизонте в дрожащем раскаленном воздухе. Ей грустно, а еще она неожиданно испытывает горечь оттого, что больше не увидит лейтенанта. Дня через два она тоже отбудет с базы, и вряд ли они встретятся вновь, жизнь и так была с ними слишком щедра.
Прошлой ночью она выскользнула из спального мешка, пробралась к раскладушке Алессандро, но не успела она до него дотронуться, как он резко ее остановил:
— Это все ты, верно?
Она замерла неподвижно посреди палатки, на ничейной территории между двумя постелями:
— Не понимаю, о чем ты.
— Ирене, ты посылаешь людей на смерть. Я хочу, чтобы ты это поняла до того, как все произойдет, потому что так у тебя не будет никакого оправдания.
Подобные обвинения, услышанные от него, очень больно ранили Ирене. Но она постаралась не выдать себя.
— Я просто делаю свою работу. Я такой же винтик механизма, как и все. Я же тебе объясняла.
— Сейчас ты мне скажешь, что ничего не решаешь. Что ты просто выполняешь приказ. Ирене, я хорошо тебя знаю. Ты прирожденный манипулятор.
— Я никогда и никем не манипулировала!
— Да? Неужели? Странно, я помню совсем другое.
— Что ты помнишь?
— Что я помню? Что я помню, Ирене?
— Ты хочешь сказать, что я манипулировала тобой?
