Я продолжал год за годом ездить в Килписъярви, теперь уже затем, чтобы проводить там летнюю школу на биостанции Хельсинкского университета, стоящей вдали от поселка, на берегу озера. Я назвал эти школы «эскейпами», и это в самом деле был побег из больших городов, прочь от университетов с их кафедрами и дисциплинами, от государств с их границами и войнами, от общества потребления и комфорта – к природе, холоду и простоте. Каждый год в августе мы с моим финским коллегой Тапани собирали группу из двадцати—тридцати студентов, загружались с утра в автобус в Хельсинки или в Лахти и ехали на Север через всю Финляндию: купались в прохладных водах озерного края Саймаа, собирали клюкву на болотах, обедали в придорожных кафе, где вторую кружку кофе по финской традиции наливают бесплатно, и приезжали в Лапландию далеко заполночь – над Сааной рассеивались короткие августовские сумерки, над озером клубился туман, а на березовых ветках уже были первые желтые пряди.
Север и был главной темой школы – как альтернатива современной цивилизации, особый тип политики, этика самоограничения и эстетика минимализма, как территория мифа и последний фронтир. На Севере пространство и время теряют свои очертания: карты размываются, границы стираются, колесница исторического времени Модерна останавливает свой бег и превращается в ледниковое время геологов и экологов, в циклическое время эпоса. Во многих мифологиях Север (как например,
Образ жизни мы вели перипатетический – с утра были лекции и семинары, где мы обсуждали образ жизни и представления народов Севера (помню, мы на практике узнали, что такое
Вечерами мы часто отправлялись в сауну, расположенную на берегу озера, в окружении низкорослых, задернутый берез, сидели до упора в темной парной, освещаемой только сполохами пламени, когда открывали дверцу печи, чтобы подкинуть дров. Напарившись, выскакивали через две двери и бежали по кривым мосткам к холодному озеру, вода в котором поначалу обжигала, но потом словно теплела, наполняя тело ощущением невесомости. Над гладью разливался малиновый закат, на другом берегу темнели сопки шведского берега и где-то вдали жалобно и протяжно кричала гагара.
Еще можно было пойти в «коту», саамский чум, разбитый рядом с биостанцией: по стенам там стояли грубые лавки, покрытые оленьими шкурами, в центре был очаг из плоских камней, дым из которого уходил в небо через дыру в своде крыши. Мы сидели кругом, глядя в огонь, жарили сосиски на ивовых прутьях, пили пиво, пели песни на доступных языках, и оказывалось, что добрая половина русских песен, от «Катюши» до Высоцкого, переведена на финский. В три утра начинало светать, мы возвращались на биостанцию по мокрой от холодной росы траве, и среди забелевших стволов берез бесшумно паслись олени.
А в другие вечера мы зашторивали окна и смотрели фильмы про Север: от «Нанука», легендарного мокьюментари Майкла Флаерти 1923 года про эскимосского охотника по имени Нанук, «медведь», до «Как я провел этим летом» Алексея Попогребского, немногословной суровой драмы про двух мужчин на заброшенной метеостанции на Чукотке, снятой в паре десятков километров от Лаврентия, моего чукотского пристанища. От «Быстрого бегуна», знаменитого инуитского фильма про эпизод из древней истории инуитов (как теперь правильно называть эскимосов), где шекспировские страсти разыгрываются во льдах и в тундре, до тонкого, атмосферного и доброго, как и все у этого режиссера, фильма Александра Рогожкина «Кукушка». Там советский и финский дезертиры, осужденные на смерть во время Лапландской войны 1944 года, находят приют в саамском стойбище, где живет одинокая женщина по имени Анни, и под влиянием северной природы и самой Анни, которая вырастает до роли Матери-Земли, они преображаются, отбрасывают вражду и превращаются в эпических героев: сюжет балансирует на грани мифа, картинка растворяется в сумеречном северном свете (съемки велись на карельском Ловозере), а в зыбкую звуковую партитуру вплетены крики гагары, что раздавались у нас за окном.
