В один из вечеров я решил показать студентам авторское кино – «Тридцать два коротких фильма про Гленна Гульда» канадского режиссера Франсуа Жирара, оммаж великому канадскому пианисту в виде тридцати двух короткометражек – игровых, документальных, анимационных. Фильм сделан по модели «Гольдберг-вариаций» Иоганна Себастьяна Баха, с записью которых в 1955 году Гульд стал знаменит: открывающая Ария, 30 вариаций и замыкающая Ария. В прологе мы видим бескрайнее снежное поле, замерзшее озеро, по которому метет поземка. Вдалеке появляется точка: нам навстречу идет человек, и из тишины возникает тема баховской Арии. С последним тактом человек подходит к нам вплотную: это Гленн Гульд в своем неизменном шарфе и перчатках, которые он, боясь инфекций и оберегая руки, не снимал ни зимой, ни летом.
В тот вечер я рассказал студентам о Гульде. Он известен своим интеллектуальным пианизмом и своими записями клавирных произведений Баха, которые перевернули общепринятые представления об этом композиторе в 1960–1980 годы. (Одновременно то же самое, но с другой стороны, делали аутентисты со своей практикой, исторически информированного исполнительства.) Гульд отбросил романтическое представление о Бахе, господствовавшее в музыке в XIX и первой половине XX века и олицетворенное «Критическим изданием» пианиста и педагога Бруно Муджеллини с лигами, ферматами, указаниями темпа и динамики, и вернулся к баховскому
Гульд отказался от чувственного прочтения Баха, предложив строгие линии контрапункта, четкое голосоведение, внятную фразировку. Он отказался от правой педали, длящей звук, и подпилил ножки своего любимого скрипучего стула, с которым гастролировал по миру и делал студийные записи, так что его плечи оказались на уровне клавиатуры, и он вступал с ней в равноправный диалог, а не наваливался на нее всей массой, как некоторые современные пианисты. Он пытался преодолеть чувственную природу фортепиано как инструмента, созданного в романтическую эпоху с ее большими залами, героическими солистами, массовыми аффектами – не случайно он делал записи и на клавесине, и на органе, а идеалом для него был вёрджинел, английский предшественник клавесина, с небесным, почти бесплотным звуком. Его фортепианные записи Баха строги, чисты и монологичны: если бы я делал обложку его альбома, то дал бы черно-белую фотографию первых следов на свежем снегу. Его математически точная запись баховской Прелюдии до-мажор из Первого тома «Хорошо темперированного клавира» на платиновом компакт-диске была отправлена к звездам на борту космического зонда «Вояджер-1» вместе с голосами китов, плачем ребенка и другими звуками Земли – как посланное наугад письмо внеземным цивилизациям, призванное рассказать о человечестве.
Но Гульд – это гораздо больше, чем легендарные студийные записи: это образ жизни интеллектуала-эксцентрика, ломающего представления о классическом музыканте, это жизненный проект, который он превратил в произведение искусства. Одновременно замкнутый и фонтанирующий идеями, остроумный и ранимый, он сочетал в себе множество талантов, из которых главным было умение коммуницировать. Фортепианные записи и телефильмы о музыкантах, телевизионные скетчи и пародии, радиопередачи и аннотации к собственным дискам: подобно своему соотечественнику и кумиру Маршаллу Маклюэну, он верил в силу медиа и постоянно изобретал все новые формы общения с аудиторией. При этом, однако, он все чаще избегал публики, и в возрасте 32 лет, на пике карьеры концертирующего пианиста, востребованного в лучших залах мира, он отказался от концертов, чтобы сосредоточиться на студийной записи. Его контакты с внешним миром становились все более ограниченными, частная жизнь была закрыта от посторонних. Все чаще он уезжал надолго в дом, оставшийся от родителей, на берегу озера Онтарио, и мечтал о том, чтобы провести за Полярным кругом зиму, долгую полярную ночь.
Эти планы не сбылись, разве что он однажды доехал на поезде до крайней точки, куда доходит железная дорога, городка Черчилль в провинции Манитоба – но взамен он сделал для Радио Канады серию передач под названием «Идея Севера», для которых записал монологи людей, рассказывающих о своем опыте жизни на крайнем севере Канады, и свел их в контрапункте, подобно голосам фуги. Эти записи производят психоделическое, музыкальное впечатление: одинокий голос, возникающий в пустоте эфира, дополняется вторым, но странным образом они слышны по отдельности, не мешая друг другу, затем добавляются еще голоса, возникает сложная полифоническая структура, в которой выделяется то один, то другой рассказчик, и затем они истаивают один за другим, растворяясь в снежном безмолвии.
