Мать как-то глупо усмехнулась и полезла в карман халата, долго рылась там непослушной рукой, так долго, что Грушенков, забыв о киселе, завороженно следил за ней, ждал чего-то совсем уж плохого, чуть ли не похоронки.
Но мать достала сложенный в несколько раз листок бумаги, на котором он сразу узнал Серегин корявый почерк, и сразу отлегло.
— От Сережи письмо, — сказала мать и вся просияла.
Грушенков кивнул и отхлебнул киселя.
— Он уже в Союзе… — добавила мать счастливо и медленно, словно старательно растягивая удовольствие. — Скоро будет дома… Пишет, что «демобилизовался вчистую…» Как-то «вчистую», наверное… Значит, совсем…
Грушенков устал получать информацию в час по чайной ложке, вырвал из рук матери письмо брата и, пока разворачивал его, все слышал материн приторный, неестественный голос:
— Пишет, что только к друзьям в госпиталь заедет и домой сразу… Ты бы, Груня, подстригся по такому случаю, что ли… А то эти твои волосы дыбом… Как вы их там?.. Взрыв на макаронной фабрике?.. А, Груня?..
Но Грушенков ей не ответил, впрочем, не обидевшись даже и на «Груню». Брат ехал домой! Брат ехал?!.. И он уже в Союзе! Что за день нынче такой? И в морду получил, и Лиду проводил до самого дома, и брат вот едет… Во жизнь пошла! Строчки письма дрожали перед глазами, и он никак не мог вчитаться, то есть вообще не мог ни одного слова разобрать, словно Серега писал не по-русски.
— Ну чего, чего ты ревешь-то, ма? Ну что ты вечно нюни-то распускаешь?.. — Заметив слезы в материных сузившихся глазах, заблажил он было, но расходиться не стал, примолк, сообразив вдруг, что ведь можно ей, даже нужно, наверное, поплакать в такой-то день.
У матери мелко-мелко затряслись губы, и все ее лицо как-то жалко и кисло сморщилось, так, что у Грушенкова у самого защипало глаза и предательски засвербило в распухшем носу. Хорошо еще соседка любопытно сунулась, заглянула в кухню, сухо поздоровалась с матерью, а то бы он тоже, кажется, слезу пустил ненароком.
— А к нам Сережа едет, — зачем-то и ей, этой Маргаритке, призналась мать слезливо.
— Поздравляю! — сказала соседка громко и ушла, заперлась в ванной.
Вот ведь никогда и не поймешь, что она имеет в виду. Грушенков встал из-за стола и долил киселя в чашку. Стирать она будет, что ли? Так давно пора! Нет, с этим Маргарином лучше не связываться. Ну что вот значит это ее «поздравляю»?
— А у тебя нос разбит, сынок, — заметила-таки мать, как же.
— Он как же, самолетом или поездом? — спросил Грушенков о брате, чтобы отвлечь ее от своего носа.
— Почем я знаю. Ты же сам читал. Он там не пишет об этом, — охотно отвлеклась мать и промокнула красные глаза какой-то тряпочкой, которую достала из кармана халата.
А какое он там читал? Письмо так и не давалось ему, и Грушенков по-прежнему держал его в руках, но сколько ни заглядывал в него, ничего не мог разобрать от радости или от волнения.
«Едет! Едет! Едет!..» — стучало у него, будто кровь в висках, и он как-то особенно вдруг остро почувствовал, что любит брата, и мать все-таки любит, и вообще было странно хорошо и легко на душе.
Было уже начало одиннадцатого, когда Андрей Владимирович вывел Бима гулять. Это дочка дала псу такое расхожее имя. Тогда еще, несколько лет назад, когда Андрей Владимирович решился наконец завести собаку, о которой мечтал, может быть, с детства, тогда как раз недавно прошумел по экранам «Белый Бим — черное ухо» по повести Троепольского, и дочке тогда было лет пять-шесть, не больше, и она, конечно, плакала, переживая страдания верного славного пса на экране, так что вопрос, какое имя дать потешному крутолобому щенку восточноевропейской овчарки, принесенному Андреем Владимировичем из клуба служебного собаководства, решился тогда как бы сам собой — Бим, и все тут. Он еще помнил, как и дочь Ирина, и даже жена обещали ему помогать в этих собачьих делах, главным из которых были, конечно, ежедневные прогулки — утренняя и вечерняя. И сначала так у них и было: с Бимом гуляли все по очереди, выводили его во двор или, если позволяло время, на набережную канала Грибоедова. Но потом, видимо, потому, что Андрей Владимирович сам водил пса в школу служебного собаководства, как-то незаметно и прогулки эти сбагрили ему домашние, и вообще в конце концов он остался с Бимом один на один. У дочери с женой, как всегда, находились какие-нибудь свои неотложные дела, им было некогда. Впрочем, он и не роптал, конечно, — его собака, ему с ней и возиться. Выучка у Бима была хорошая, Андрея Владимировича он понимал с полуслова, так что особых хлопот собою не доставлял. Разве что летом случалось, если приходилось куда уезжать далеко в отпуск, к теплому морю, например. Да это и было-то один раз — катались по путевке в Пицунду, всё прокляли за три недели, издергались, испереживались. А в основном ездили теперь к теще в деревню под Новгород, туда и Бима можно было брать без боязни.
