Человек и глобус полностью

Уходят. Справа появляется  А н и с и м. Молча провожает их взглядом. Потом смотрит на освещенные окна дома.

А н и с и м. Нет в жизни твердости. Нет. (Обернулся, увидел Васену.) Опять? Чего тебе?

В а с е н а. Не отталкивай меня. Не гони. Я уж и так на себя походить перестала. Никого видеть не хочу. Ну, не любишь — не люби, но хоть одно… одно ласковое словечко скажи… Скажи. Тебе одному тоже холодно. Заботы гложут. Напасть этакая свалилась. (Припала к его груди.) Не гони. Вдвоем легче. Не гони.

А н и с и м. Ладно.

В а с е н а. Не сердись, не кричи.

А н и с и м. Ладно. (Пауза.) А ты будь потверже.

В а с е н а (сильнее прижимаясь к нему, чуть слышно). Буду.

А н и с и м. Успокоилась? (Пауза.) Эх, ты… Ничего не слышишь?

В а с е н а. Ничего… Ничего…

З а н а в е с.

Та же обстановка. Короткая июньская ночь. Возле крыльца  Т а н я  и  С л а в к а.

Т а н я. Славка, не задерживай меня, пора спать.

С л а в к а. Побудь еще, пока дядя Анисим не спугнет.

Т а н я. Пойми, поздно. Сколько времени?

С л а в к а. Часы дома забыл. Я всю ночь не усну.

Т а н я. Правильно. Настоящие изобретатели по ночам не спят. Вначале потому, что никак задачу решить не могут, а потом от волнения, что все удалось, что пришло бессмертие.

С л а в к а. До бессмертия мне далеко. Подумаешь, открытие.

Т а н я. Так ведь ты едва начинаешь. Жизнь впереди большая. Трудно сказать, кем ты к старости будешь. Но раз спать не можешь, волнуешься — верный признак: быть тебе знаменитым. Да, да. Уж я-то знаю. Иван Прокопьевич про многих ученых мне рассказывал. И все они начинали с самой что ни на есть ерунды, но переживали так, что слов нет.

С л а в к а. Я надеялся, что вместе просидим до утра.

Т а н я. Глупый. Во-первых, дядя не позволит. Во-вторых, мне, наоборот, хочется проснуться по твоему сигналу. Услышу я его или нет.

С л а в к а. Да уж ты не сомневайся. Одни мертвые не услышат.

Т а н я. А я наработаюсь да с тобой засижусь, и впрямь сплю как мертвая. Так что лучше меня никто не проверит. Ну а потом все-таки больно меня обидел Краснощеков. Как ни пытаюсь забыть, не могу. Хочу с тобой поласковее быть, да где там. На тебя тоску нагоню. Лучше пойду спать.

С л а в к а. А я-то мечтал.

Т а н я. И у меня была мечта. Кто я? Простая работница совхоза, птичница. Кто ни посмотрит, скажет — замарашка, а я, как Золушка, могу стать королевой.

С л а в к а. А мне бессрочную увольнительную?

Т а н я. Помолчи. Есть наша вина в том, что на базарах спекулянты дерут за одно яичко по пятнадцать копеек? Есть. Судить их, расстреливать — только время тратить. Они, как грибы поганки после дождя, лезут слоями. А вот представь — однажды утром на все рынки, сколько их есть, приезжают груженные ящиками машины. На машинах мы. Граждане! Подходите, покупайте. Десяток яиц двадцать копеек. Тихо, не толкайтесь. Не давите друг друга. И до вечера машины бы шли и шли. Первыми, конечно, целые горы накупят спекулянты. Покупайте, черт с вами. Назавтра опять поток машин. Покупатели уже спокойнее, не так толкаются, как вчера. А спекулянты все деньги из сберкассы забрали, чтоб скупить побольше. И назавтра опять машины, машины, а я кричу: «Граждане, отныне и до конца года десяток стоит десять копеек». С одного нашего рынка в городе восемнадцать машин «скорой помощи» едва успевают увозить спекулянтов с инфарктами, расстройством желудка и даже потерявших рассудок. Яйца портятся, капитал пропадает, и нет желающих платить дороже десяти копеек. Всеобщий крах спекулянтов. Вот тогда бы я почувствовала себя королевой. Я иду, а мне все улыбаются и не смотрят, что мое платьишко выгорело, на голове платочек за полтину, на ногах кеды с дырками. Приодеться я и после успею, а вот в таком виде чтоб встречали, как знаменитую актрису, этого на всю жизнь хватит. А Краснощеков меня за воровку признал. Вот уж два дня прошло, Софья Михайловна сама меня утешала, велела не обращать внимания, а я не могу успокоиться. Так противно, что на работу через силу хожу.

С л а в к а. Я тебе тоже говорю — плюнь!

Т а н я. Кто я для тебя? Чужая? Посторонняя?

С л а в к а. Самая дорогая. Дороже для меня никого нет.

Т а н я. Как же тогда ты можешь так говорить? Ведь у меня душа одна-единственная. Сегодня в нее мимоходом комок грязи бросят, завтра кованым сапогом залезут, потом кто-нибудь врать заставит. Что же от нее останется? В кого я превращусь? В халду, без стыда и совести, которой на все наплевать. Ты же сам от меня откажешься.

С л а в к а. Ну скажи, что я должен сделать?

Т а н я. Во-первых, будь умным. Во-вторых, терпеливым.

С л а в к а. Танюша, я тебя люблю. Мне нравится, что ты очень трезво рассуждаешь. Но вот эти твои во-первых, во-вторых… Что-то мне от них не по себе.