Подошла Шляпка, протянула чеки и по-свойски улыбнулась. Можно понять свойскую улыбку: во-первых, задние должны подумать, что они близкие люди, муж и жена к примеру, во-вторых, человек и в самом деле рад, что сейчас просто так, без труда раздобудет макароны. «Давай мешочек и постой в сторонке», — сказал Володя. Нет, он не нахал, чтоб малознакомую женщину называть на «ты», но ведь близкие люди, муж и жена к примеру, не бывают на «вы». Шляпка протянула мешочек. «Кило», — сказала и отошла к пустому прилавку, где принимают молочные бутылки.
Чтоб облегчить продавщице работу, Володя взял ножницы и отрезал нужные талоны. Продавщица работала, что автомат, лиц покупателей она уже не видела, молча протянула руку за полиэтиленовым мешочком. И когда совала в мешочек пучок макарон, Володя мешочек услужливо придерживал.
Когда подал Шляпке ее мешочек, она просто ну засияла от счастья, и улыбка была не кислая, не вполлица, но открытая — да, человек счастлив, что так просто закрылся вопрос с макаронами, и он благодарен тебе за это.
А Володя в мыслях хватанул вот такое рассуждение: ну, как просто обрадовать нашу женщину, где-то там, чтоб порадовать, ты ей платье красивое купи, или, к примеру, туфли дорогие, или покорми черной икрой, у нас проще — купи ей кило макарон.
Да, а совместная удача, как известно, сближает людей, и они пошли на «поле дураков», весело болтая. Шляпка как бы охмелела от внезапного везения, и во время разговора она заискивающе смотрела в лицо Володе.
Когда встали перед желтым плащом, Володя, словно бы знаменитый математик, подсчитал, сколько примерно тратится на нос: протянуть кверху деньги, в протянутые руки получить набор, сунуть его в сумку, вскинуть ладонь за сдачей — на нос примерно две минуты. Потом, как полководец перед решающей битвой, он прошелся вдоль своего войска и насчитал тридцать человек. Сколько-то еще влезет на халяву, в общем, получается час и никак не менее. Об этом он и доложил Шляпке. «Только бы хватило», — вздохнула она. «Хватит», — уверенно сказал Володя.
И тут хлынул дождь. Да какой сильный. Апрель, а ливень, что в летнюю грозу. Хвост очереди разом смыло под козырек «Каблука», передние, понятно, остались терпеть. Повскидывались зонты. «Жаль, зонт не захватила, — пожаловалась Шляпка. — Знаете, я над "Каблуком" живу, вон мои окна на третьем этаже, вы постойте, а я за зонтом сбегаю». — «А ты сделай так: иди домой, желтый плащ виден из окна, как останется пять человек, спустишься».
Да, Шляпка была сражена: незнакомый человек из очереди заботится, чтобы ты не вымокла. Чудеса. Да, она была сражена. «А ты как же?» — «А я не сахарный, не растаю». Она чуть поколебалась, а потом решительно сказала: «Пойдем ко мне, я займусь делами, а ты будешь из окна караулить очередь». Ну, если к тебе по-человечески, и ты по-людски — так следовало понимать.
Такое решение Володе понравилось: когда льет дождь, худо ли сидеть в тепле и наблюдать, как мокнут людишки, вот сахарные они, интересно знать, или не сахарные, а если сахарные, то до конца растают или что-то все же останется. «Ну, какая хорошая женщина, — чуть не восхищенно подумал он, — да кто ж это чужого мужика, почти незнакомого, в дом пускает? Хотя какой же он чужой, он почти родной — он человек из очереди. Который, к слову, за просто так купил тебе кило макарон». И они пошли.
То была однокомнатная квартира с маленькими прихожей и кухней. Володя, понятно, надел шлепанцы и прошел за Шляпкой на кухню. Нет, Шляпкой она перестала быть, когда сняла шляпку и плащ. И Володя как бы по новой рассмотрел ее, и она оказалась вовсе молоденькой, лет двадцати пяти, и — да, молоденькая симпатичная женщина. Невысокого роста, тугонькая, да, очень симпатичная женщина.
Володя поставил табуретку к окну и сел на нее, он, понятно, стеснялся в чужой квартире и сиротски завел свои лапы (к тому же носки малость промокли, но целые носки, дырок, он проверил, не было) за ножки табуретки и стал наблюдать за очередью, сразу определив центр наблюдения — желтый плащ.
«Есть хочешь?» — «Нет, еще рано». Не нахал же он в самом деле, чтоб прийти в чужой дом и объедать чужого человека. «Но чаю-то попьешь?» — «Вот это можно, ну, если с дождя и чтоб согреться». Вместе с табуреткой он придвинулся к столу и выпил чашку чая с овсяным печеньем (раньше стоило рубль восемьдесят, теперь четыре пятьдесят, совсем оборзели начальники). Он, значит, выпил чаю, съел две печенюшки и снова занял наблюдательный пост.
И чего-то ему стало очень уютно: ну какая хорошая женщина, в дом привела и чаем напоила, и ему вдруг показалось, что бывал в этой квартире много раз и знает женщину лет сто. Было уютно — и выходить под дождь совсем не хотелось, то есть человек совсем размяк от тепла и чаю.
