А хозяйка вымыла чашки, ушла в комнату и чего-то там поделывала, потом вошла в кухню, подошла к окну глянуть, а где, интересно, наш желтый плащ, и она чуть даже подалась вперед, чтоб получше рассмотреть очередь. И она так в этот момент понравилась Володе, что он разом взвелся, как бы позабыв, где он и что с ним, и он, значит, так взвелся, что неожиданно для себя погладил ногу хозяйке. «Ты чего?» — спросила удивленно, то есть она никак не ожидала подобных действий со стороны, казалось бы, хорошего человека. «Красивая и душевная ты женщина, — дрогнувшим голосом сказал Володя и погладил ногу подробнее. — Да, душевная и такая красивая, что я разом взвелся, в чем нетрудно убедиться. И я совсем одурел, такая ты красивая. Голова деревянная и ничего не соображаю». — «Очень надо?» — «Очень надо», — признался Володя. «Но мне-то не надо, — честно призналась хозяйка, — мне эта физкультура не нужна, нет, ты не обижайся, а только мне эта физкультура вообще не нужна». И он сразу поверил — так оно и есть. И удивился: «А как же ты с этим делом устраиваешься?» — «Как все, — ответила, — только чтоб не обижать хорошего человека и не ссориться. Человеку же надо. К тому же имеет законное право». — «Да, красивая и душевная ты женщина», — повторил Володя. С другой-то стороны, сразу нашелся, такое маленькое дело и, если человеку приятно, а тебе все равно и не убудет, так отчего же не помочь человеку, если ему очень надо. «Это верно, парень ты, я смотрю, хороший, но ведь очередь пропустим?» — «Да где же пропустим? Там человек двадцать впереди, минут на сорок — вполне достаточно». — «Ладно, если уж ты так раззудился, все равно ведь не отстанешь». И она села ему на колени.
Оттого ли, что он был в чужом доме, оттого ли, что сидел на табуретке, труд этот скорым не получался. Нет, трудился Володя неторопливо и подробно. Он не мог отключиться полностью, и он видел, что хозяйка сперва посматривала в окно, наблюдая за очередью, но потом забыла про очередь и как-то страдальчески закрыла глаза, и лицо ее стало бледным, и Володя тоже забыл и про очередь эту треклятую, и что он в чужой квартире, и что сидит на табуретке, и было ему так легко, спокойно и уютно, как никогда в жизни.
А женщина вдруг уронила голову на его плечо, обняла его и неожиданно заплакала. «Ты чего?» — почему-то шепотом спросил он. «Как умерла, и никогда раньше», — шепотом же ответила она. И он наверняка знал, что это правда, она сейчас как умерла и никогда раньше.
И, словно бы защищая эту женщину от чего-то темного, чужого, Володя обнял ее накрепко, и казался он себе всесильным и всемогущим человеком, который защищает слабого малого ребенка от свирепостей жизни. Он закрыл глаза и молча страдал, ему было жалко и себя, и эту женщину, и хотелось выть, но он знал наверняка, что все это и называется счастьем, которого не было прежде и наверняка не будет более никогда.
Но все же он спросил: «Очередь не пропустим?» — «А черт с ней, с этой очередью, — сказала женщина, — жизнь дороже». «Да, — согласился Володя, — жизнь дороже всего. И даже индийского чая».
Нет-нет, что там ни говорите, а жизнь — штука хорошая. Даже и превосходная. А потому что если у тебя в шестьдесят с хорошим хвостиком держится кое-какое здоровье, если — главное — ты успел прихватить войну и уцелел, за что и получаешь сравнительно сносную пенсийку, если ты вырастил сына и дожил до двух внуков, если жена — не стерва, а жилье при этом хорошее, да если рядом с твоим домом лучший на свете старинный парк, то можно, с оговорками, понятно, считать свою жизнь превосходной.
Федор Алексеевич Малышев очень уж любил фонаревский парк. Нет, правда, XVIII век, сажался парк деревце к деревцу, но как же все ловко прокручивалось в голове человека, который этот парк сажал, ведь он же все прикинул: сюда, к примеру, мы посадим дубы, и через сто лет они будут выглядеть вот так-то, а сюда клены, и ведь каждую осень они у нас будут буквально полыхать.
Вот пример. Идете вы по аллее и вдруг ахаете, ну вы же удивлены и сражены: строй елей, и среди них непонятным образом парит в воздухе голубой дворец. Да, а чуда-то здесь как раз и нет: просто человек поставил дворец над обрывом, и он позаботился, чтоб через двести лет тебе казалось, что дворец парит в воздухе.
Любовь к парку была у Федора Алексеевича с каким-то даже заскоком. Кто-нибудь скажет при нем, что вот такой-то парк лучше, так он непременно объяснит, почему не лучше. И даже какой-нибудь знаменитый парк в Англии или во Франции тоже нет, не лучше. Не был там, но знаю — не лучше. Потому-то и потому-то. Не лучше. Грамотный же человек. Да и по-иностранному понимал.
И вообще в истории соображал. Про этот парк и вообще про восемнадцатый век книжки покупал. И что характерно, читал их. То есть очень грамотный человек. И по виду так даже и ученый: так это берет, сединка, очочки в металлической оправе. Да, но ученым Федор Алексеевич не был, а был он долгие годы средним каким-то начальником в КБ.
