В полдень центр как муравейник. На выходе из здания их захватывает толпа. Свернули с авениды на пешеходную улицу. На каждом углу военные грузовики, бригады особого назначения, отряды в касках, бронежилетах, с газовыми гранатометами, пулеметами и боевыми псами. Кислотный дождь поредел, но погода все равно мерзкая. Хотя магазины, витрины сверкают огнями, кажется, что сейчас ночь. Это ощущение крепнет от прожекторных лучей вертолетов, которые нацеливаются то туда, то сюда, выискивая группы людей. Ведь четверо или пятеро могут стать началом демонстрации. То здесь, то там кучки людей вдруг возникают, кричат, бросают гранаты. Самые опасные — смертники, они могут войти начиненными взрывчаткой в банк, в министерство или ресторан. Тогда центр города становится полем боя. Под оглушающие взрывы и выстрелы толпа в панике ищет укрытия. Вопли, беготня, газы, вспышки, обломки, железяки, изувеченные тела. Если произойдут беспорядки, он потащит девушку в какой-нибудь подъезд и — нельзя не воспользоваться случаем, — страстно желая защитить, обнимет и поцелует. Но в этот полдень на центральном фронте столицы без перемен. И он не сможет проявить героизм. Приходится быть просто другом.
Город отсвечивает синевой. Подрагивают неоновые надписи, мигают светофоры, отражаясь в витринах. Дрожит свет между дымом выхлопных труб и поднимающейся пылью котлованов, где безостановочно снуют рабочие-индейцы. Шурфы, траншеи, проломы. В городе прокладывают новые линии подземки. Предки индейцев воздвигали пирамиды, а их потомки теперь роются под землей, замечает человек из офиса. Секретарша говорит, что он очень наблюдательный. Он доволен, улыбается. На мельтешение мужчин и женщин, на поток срывающихся с места машин накладываются сирены полицейских, голоса толпы, рев моторов, визг покрышек, крики бродячих торговцев, а иногда и музыка горцев в исполнении трио индейцев в пончо, с кеной, чаранго[2] и барабаном. Пора снова сворачивать на пешеходную улицу. Несмотря на многолюдность, в этом бетонном ущелье городские звуки слышны как со двора.
Вошли в какую-то едальню, украшенную цветами и искусственным папоротником в золоченых горшках, которые пытаются смягчить холод пластиковых стен, акриловых столешниц. Заведение в тропическом стиле. Размещенные на щитах фотографии фонтанов, десертных блюд и фруктов чередуются с дежурными меню и телеэкранами, на которых крутится хроника: грабежи, похищения, убийства, протесты, захваты зданий, буйная молодежь с надвинутыми капюшонами против танков, рейды, гранаты. В школе двенадцатилетняя девочка стреляла в учительницу и одноклассников. Человек из офиса прислушался. Нет, это не в той школе, где его дети. Посетители выстраиваются в очередь перед витринами и лотками с едой. Звон посуды и нервные голоса раздатчиц за витринами разнообразят фоновую музыку. Это болеро. Он даже слова помнит. Нашептывает девушке стихи о грехе и искуплении. Оба рядом, среди голодной толпы, разыскивают подносы и вилки. Затем предстают перед витринами, где их ждет еда. Ей — куриная ножка с тыквенным пюре. Ему — жареная телятина с картошкой. Наливают себе минеральной воды. В телевизорах — дороги, пастбища, нищета, машина «Скорой помощи», врачи. В электричке какие-то ребята отобрали у старика пенсию и выбросили его на рельсы. Старик попал под встречный поезд. Камера фиксирует искалеченный труп: торс отдельно, ноги по другую сторону, одна рука в нескольких метрах, ступня. Пожарники собирают части тела, складывают на носилки.
А теперь они за столом, лицом к лицу, едят и всматриваются друг в друга. Жуют и молчат. Подают друг другу бумажные салфетки, чтобы вытереть губы, перед тем как выпить воды. В ней, с ее очочками, в которых он видит свое отражение, сочетается наивность с озорной непринужденностью. Думает, такого взгляда не может быть у проныры.
За дальним столом увидели сослуживца. В одиночестве читает и, читая, пишет. Проглатывая кусок за куском мясную запеканку, похоже, записывает в тетрадь то, что читает. Заглядывает в книгу и пишет. Снова и снова. Оба — и он, и она — одновременно заметили сослуживца и молча наблюдают за ним. Ни один не отваживается что-то сказать. Он боится, что ей придет в голову пригласить его за их стол, но нет. Она остерегается сказать, что думает о сослуживце. Ее осторожность не напрасна, думает он. Известно, что любая сплетня о ком-то из офиса — трехъязыкое пламя. Оно жалит говорящего, жалит слушающего и жалит сам объект сплетни. Проигнорировав сослуживца, будто и не заметив его присутствия, напомнившего об офисе, они продолжают разговор. Но ушла непринужденность. Уверен, оба думают об одном и том же: тревога одна — появление сослуживца. Их видели вместе — повод для подозрений. А вдруг это не случайность, что сослуживец выбрал это заведение, чтобы пообедать.
