Отец Ростом что-то бормотал неслышно. Время от времени задавал Бачеве вопросы, которые были ей не совсем понятны, но она, улыбаясь, кивала ему головой. Отец Ростом зачерпнул горстью воду и вылил ее на голову Бачеве. Один раз, второй, третий. Потом положил ей руку на голову и несильно надавил, приглашая окунуться с головой. Бачева опять вопросительно посмотрела на Ушу. Ушу снова улыбнулся ей — делай, как говорят. Бачева трижды окунулась с головой. Волосы у нее разметались, вода ручьями стекала с нее. Потом «раби» Ушу вынул из кармана золотой крестик, приник губами ко лбу Бачевы и нараспев произнес:
— Да благословит тебя Бог, Сидония. Твоей прародительницей была Сидония, приобщившая наши сердца к вере Христовой. Да хранит тебя ее благодать, — отец Ростом протянул руку Бачеве, — пойдем, Сидония, — и пошел впереди нее. И в это время с висячего моста через Куру раздался крик:
— Помогите ей, помогите!
И в тот же миг что-то с шумом упало в реку. Водяные брызги почти достигли моста. Все взоры устремились в ту сторону. Река невозмутимо несла свои воды, лишь там, откуда только что донесся шум падения, вода трепетала, как сердце испуганного ребенка.
— Она упала здесь, вот здесь! — кричал стоящий на мосту человек, тыча пальцем под мост. Отец Ростом, не раздумывая, поплыл к мосту. Поняв, что ряса помешает ему, он скинул ее и бросил Бачеве. Бачева, потрясенная, застыв, стояла на месте, она даже не заметила брошенной ей рясы. Ушу между тем прыгнул в воду, и вскоре догнал отца Ростома. Через несколько минут они были уже там, куда указывал человек на мосту. Первым нырнул Ушу, за ним — отец Ростом. Но тщетно.
— Не бесовское ли это наваждение, — спросил отец Ростом Ушу, — каким образом тело так вдруг исчезло? — А потом крикнул человеку на мосту: — Ты уверен, что кто-то упал? Может быть, тебе показалось?
— Я тебе покажу «показалось», если сойду вниз! Что значит показалось?! Она вот здесь находилась, эта женщина!
В этот момент раздался душераздирающий крик Бачевы. Вода вынесла утопленницу к месту, где она стояла, а вспененная волна буквально швырнула ее Бачеве под ноги.
Отец Ростом и Ушу быстро поплыли назад. Ушу схватил Бачеву за руку и увлек к берегу, а отец Ростом, подхватив утопленницу под плечи, с трудом вытащил ее на берег. Бачева почти задыхалась от пережитого. Отец Ростом уложил труп на землю, перекрестился и сказал:
— Да славится, Господи, имя твое! Эта женщина не утопленница, она и капли воды не проглотила… Но как мгновенно почернела! У нее, похоже, разорвалось сердце, а потом она упала в реку. — Он пригляделся к ней и воскликнул: — Гляди-ка, что у нее на шее?! Она иудейка! — Отец Ростом осенил себя крестом и испуганно подался назад.
Услышав это, Бачева встала, Ушу мгновенно оказался рядом. Пошатываясь, подошла взглянуть на труп. Впрочем, в этом не было необходимости… Она и так знала, кто это. Она чувствовала… Она все понимала, тем не менее, ухватившись рукой за Ушу, она тащила его с собой. Подошла, взглянула… Конечно же это Эстер, ее пестунья Эстер! Она ведь всегда была рядом с Бачевой, так почему, почему Бачева решила, что сегодня она оставит ее?!
Казалось, глаза няни остались открытыми лишь для того, чтобы не сводить изумленного взгляда с крестика, покачивающегося на шее у Бачевы. Так, во всяком случае, ей почудилось… И ею вдруг овладел стыд — она зажала крестик в руке, остановила его покачивание.
В тот вечер, когда тело Эстер опустили в землю и хахам Абрам читал заупокойную молитву, а собравшиеся вокруг могилы опечаленные мужчины вторили ему «Амен!», маленький мальчишка, взобравшийся тут же на дерево, крикнул во весь голос:
— Глядите, на Бачеве крест, Бачева христианка!
Исрелико Кривляка попятился назад и, повернувшись, что было духу бросился прочь. Исхакия Карлик, не отрывая презрительного взгляда от Бачевы, ретировался вслед за ним. Даниэл Зрелый также припустил вниз по склону холма, на котором находилось кладбище. А Шатули из Карели, протянув руку в сторону Бачевы, крикнул:
— Будь проклята созданная на любви семья, которая позавидует вашему богатству!
— Остановитесь, люди! Наш долг перед Господом — отдать дань уважения почившей! — послышался спокойный голос хахама Абрама. Все повернулись к нему, убегавшие остановились, а хахам Абрам, обратившись к Бачеве, сказал: — Моя бедная, несчастная дочь Занкана, ты, наверное, не знаешь, что на похоронах иудея или иудейки женщины не присутствуют — ни еврейки, ни нееврейки. В присутствии женщины мы не можем исполнять необходимый ритуал. — Хахам Абрам сделал паузу и с доброй улыбкой добавил: — Прости нас, дочь Занкана!
Бачева повернулась, сделала несколько шагов и остановилась. Почувствовала, как взгляды собравшихся пронзили ей спину. Хотела было что-то сказать, но не смогла. Слезы душили ее, но никак не могли вырваться наружу. И люди молчали, не произносили ни слова, но видели бы вы их глаза — Мошии, Кобии Цапли, Арона, Дано…
И Бачева ушла.
А хахам Абрам подумал: «И все же она осталась иудейкой, подчинилась нашему обычаю».
