– Так, помахался влегкую.
– Из-за нас?
– Из-за нас. Ты-то откуда знаешь?
– Волны докатывались. Мы не успели.
– Били толпой.
– Знаю, такое время. Мы, чеченцы, танцуем лезгинку на его кончике. Миллион человек на конце иголки, шприца с галоперидолом.
Чех замолчал, продолжая иногда смотреть на Курта, оценивая его.
– Почему именно с ним?
– Планета у нас такая. Третья. Звонок в 03.
– Настолько цифры имеют значение?
– Всё имеет значение, вопрос только в степени, – чех кинул в рот жвачку.
Они проехали пару остановок, после чего опять заговорили.
– Сталин страшен во сне, а в реальности страшно его отражение в зеркале, откуда двойник может выйти и убить того, кто смотрит на себя, не понимая, что в зеркале невозможно увидеть себя – только другого человека, из другого мира, планеты.
– Чеченцы вообще редко философствуют.
– Наша философия не в словах и буквах, а в поступках. Философия выстрела. Взгляда, удара, льва.
– Так говорят все кавказцы, – сделал поправку Курт.
– Ну, почти. Я приехал. Дай мне свой телефон.
Они обменялись номерами и расстались, чеченец сошел, а Курт покатился дальше, в тепло, в Ватикан, в обман.
"Хороший мужчина – чех, здоровый и сильный духом, такого не сломать, таким только ломать, брать его дух и мочить им врагов, стреляя в изнанку плоти".
На выходе он отдал водителю деньги, после чего сделал усилие воли и очутился дома, пока его тело шагало по дороге и торопилось к себе. Курт встретил себя, свое инобытие, открыл дверь, пожал ему руку и слился с ним, стал одним. Разбился на миллион частиц, собрался, поставил сковороду на огонь, разбил над ней яйца, позавтракал, выпил кофе и набрал Кортни.
– Я тебе изменил.
– В презервативе?
– Да.
– Пустяки, не измена. Вот без него – это всё, конец, неприятности, головная боль и удаление всех зубов. Плавание в Ла-Манше.
– Встретимся этим днем?
– Нет, давай в другой раз. Я занята.
– Идет.
Выключил телефон, закурил на балконе и стряхнул пальцем пепел.
"Печальное будет длиться вечно, до разврата, до Содома, Гоморры, впечатывания себя в века, издания звезд в виде книг, продаж капсул со временем, глотания их и омолаживания себя или старения, смотря какое лекарство, плюс или минус, что будет доступно всем, в ближайшем конкретном будущем, поскольку иначе нельзя".
Нисколько не свесился вниз, не заорал, не забил себя в грудь – просто наслаждался покоем, голубями, клюющими зерно, и воробьями, едящими хлеб.
"Сигарета приближается к губам, как поцелуй Мэрилин Монро, спустя время, наплевав на гибель в самом расцвете лет, поскольку эта женщина всегда молода и красива, не ушла, никуда не делась, не разложилась и не стала прахом и пеплом, в котором дети запекают картошку и едят ее, обмазанными и впитавшими в себя почки, печень и сердце голливудской красавицы, коей семнадцать лет – всюду или всегда".
Тут зазвонил айфон, высветился номер чеченца. Курт ответил на вызов.
– Вечер, вечер и вечер. Драка, драка и драка.
– Я не спорю, окей.
– Будет большое небо, пахнущее звездой.
– Да, а как вас зовут?
– Я Муса.
– А я Курт.
– Редкое имя.
– Очень.
– Но нельзя говорить простое и целенаправленное, слова обостряют жизнь, намеченное внутри, то самое, что везде: я говорю тогда, когда мои слова неизбежны, когда люди вокруг ждут этого.
– Слова вылетают изо рта и увлекают за собой стадо бизонов или волков.
– Или кусок свинины, или щепотку соли, или само ничто.
– Его лучше не ждать: оно все равно не придет. Желательнее макать в ничто указательный палец и засовывать его себе в рот.
– Вот и поговорили.
– Ладно, давай, пока.
Перестал говорить, начал смотреть в айфон, заставка которого заклубилась и потекла дымом, превращающимся во время, едущее назад.
6. Греция в голове
Проспав целый день, вечером сидел на кухне и ломал грецкие орехи.
– Это яйца – мой мозг.
Ел, жевал и творил указательным пальцем легкое и волшебное, таврическое.
"Печать Каина на челе, Денница встает вокруг, Белаз едет по улице и въезжает в айфон, маленькое устройство, способное поглотить весь мир, не жуя, не дробя, только кидая в желудок, чтобы растворить и сделать собой, а не получится – так блевануть, выдать весь мир обратно, но в другом уже виде".
Надоели орехи, хруст которых вызывал внутри него боль. Курт открыл банку ветчины и начал ее медленно есть, смакуя каждый кусок, самое сильное и простое, с жирком, холодцом, желтым и белым, очень приятным и вкусным, так как вокруг ислам.
"Столько лет четвертовать свою душу, чтобы добиться наконец бессмертия, сделать его подушкой, одеялом и простыней, так как иначе не будет вообще ничего: человечество зависло между аннигиляцией и вечностью, если оно не освоит весь космос, то его попросту не станет. Так повисли здесь мы".
Часы показали одиннадцать и кусок колбасы по-докторски. Телевизор выключился сам собой. Курт открыл дверь после звонка. На пороге стояла соседка. Лет семнадцати-двадцати. Он точнее не помнил и не знал ее имени.
– Здравствуйте, я услышала музыку и пришла на концерт.
– Здесь неспешная музыка.
– Ну а что? Я войду?
– Заходи, я не против.
– Можно пива попить.
– Пожалуй.
– У меня две бутылки есть.
– Хорошо. Или я куплю.
