"Ничего не говорить, молчать, только смотреть телевизор, даже выключенный, даже выброшенный на помойку, даже разобранный, но не отрывать от него своих глаз и вламываться в провинцию, струящуюся и стекающую в гигантский экран, стоящий в Москве, в голове и в центре, который обещает стать сексом, пеплом и тишиной".
Так и стояли, облаченные в звезды, заезды, наезды, правя будущие века и калифорнийское небо, которое заскочило сюда, в Россию, в твердые времена, иссушенные страсти, абстрактные позывы и призывы в армию ровно в сорок семь лет.
5. Солнце Калимантан
Вернулись, решили потанцевать, стали двигаться, держа в руках выпивку и прикладываясь к ней, выдумывать новые обороты и постановки ног, пахнущие шашлыком на улице Антонова и Астраханская, где прошла молодость всего мира и где голуби и воробьи свили себе одно общее гнездо, чтобы выращивать в нем кофе, прохладу и чай.
– Вот так хорошо, стабильно, не слишком жарко, – отметил свой танец Курт.
– Пробежка, нехватка ног.
– Это тебе не ломать гитару об головы фанатов ЦСКА и Спартака.
– Они не такое любят.
– Бегают, кричат и вопят.
– Гол, нужен гол!
– Кони, повсюду кони!
– Мясо, повсюду мясо!
– О, повсюду конина!
– Братство, навек, всегда!
Сели за столик, взяв водки, русской пшеничной водки, выпили, вызвали шлюх, сели в такси и помчались к Кристу, на его холостяцкую хату в центре Саратова, в городе, нагороженном месте, огороженном от всего человечества, дышащем самой большой высотой, самыми крупными звездами и самой синей мечтой.
– Чудо.
– А что такое? Что здесь такого, Курт?
– Да ничего, но жизнь просто бьет ключом.
– Девочки просто классные.
– Нужен хороший секс.
– Так сейчас им займемся.
Четверо тел слились, разделившись попарно, двое начали вбивать сваи, чтобы построить дом, в котором поселятся тысячи человек.
– Свая, какая свая!
– Не хватает насвая!
Девочки вскоре ушли, а Курт оделся и пошел купить сигарет. На улице к нему подошел молодой человек и посветил ему фонариком в лицо.
– Ё, это же тот самый тип, который пел в клубе Завод песни о захвате нашего массива черными! – закричал он. – Вот это да! Черные – даги, чехи и ары – захватят нашу спокойную жизнь, где драки, работа, аборты, семки, пиво, разборки, семьи, русские, мы. Парни, ребята, эй!
Из подворотен, от стен, от углов начали отделяться тени, при свете превращаясь в конкретных людей. Они все устремились к Курту, началась драка, жесткая, не похожая ни на что.
– Бей в лицо и под дых!
Вскоре Курт упал, его попинали недолго и ушли, бросив, что этого они так не оставят, то есть так будет везде, с каждым черным, возомнившим себя горой Арарат.
– Я не черный, не черный, – шептал Курт, вытирая разбитые губы. – Нет, я черный. Уже.
Сломался, как автозавод, но встал, побрел за сигами, взял пару пачек, не глядя в испуганное лицо продавца.
– Спасибо, не надо сдачи.
– Возьмите.
– Уговорили.
Дома у Криста снова упал, лежал, приходил в себя.
– Э, чувак, да ты ранен.
– Да, пришлось нелегко.
– А меня не позвал.
– Слишком люблю тебя и ценю.
– Не хотел, чтобы меня разукрасили?
– Зачем тебе?
– Заодно.
Присели за стол, начали пить водку, которая щипала разбитые губы Курту, курили, даже смеялись.
– Эта война только началась, скоро она охватит всю Россию. Весь мир.
– Верно. Но ты уверен?
– Да, – утвердился Курт.
– Самая незаметная в мире война, когда автоматы, пулеметы и танки будут сдавать в металлолом, громоздя гигантсаие горы, вдвое, втрое, вчетверо выше Эвереста.
– И на вершине будет стоять маленький ребенок.
– С игрушечным пистолетом в руках.
– Стреляя им в солнце.
– И попадая в него.
Разлили остатки водки, поставили пустую бутылку под стол, закурили табак. Вытянули ноги в ботинках.
– Ничего не поделаешь, здесь доверяют рукам и ногам, бьют, молотят, гнетут.
– То ли дело читать Достоевского. Достоверного, – залыбился Курт. – Ровная трасса, по которой мчится машина, Гелендваген, забитый под завязку Раскольниковым, напичканный им.
– Когда открываешь окно – Раскольников, открываешь багажник – Раскольников, хочешь заправиться, но в бензобаке тоже Раскольников.
– Конечно, хоть ночь подходит к концу. Кортни, скорей всего, спит.
– С каким-нибудь мужиком.
– Э, не говори так, братан.
– Ладно, ладно, шучу.
Легли вдвоем на диван, уснули и увидели одинаковый сон: площадь, а на ней казнь тысяч людей на глазах Пугачева, руководящего этим процессом, смеющегося, хохочущего и пьяного миллионами звезд.
– Это моя вам месть, – кричал Пугачев, – вы злые, косные, страшные, вам по пятьсот миллионов лет. Не меньше. Убью, раздавлю и съем.
При этих словах Пугачев начал расти, пока не уперся головой в черепа Курта и Криста. Они встали, посмотрели друг на друга и усмехнулись: всё поняли сами. Умылись, побрились и искупались. По отдельности даже.
– Вот и ништяк, – произнес Курт. – Поеду домой и буду писать мелодию.
– Музыку?
– Иногда. В целом – куражиться и звонить Кортни.
Курт вышел на улицу, усмехнулся на солнце и сел в трамвай. Затрясся в нем. Смотрел из окна, сидя на двойном сиденье, пока рядом не почувствовал человека. Он повернул голову и увидел бородача. Тот смотрел на него.
– Были проблемы?
