Низкие цены привлекают низшие классы. К Гуинплену шли слабые, бедные, обездоленные. К нему тянулись, как тянутся к рюмке джина. Приходили купить на два гроша забвения. С высоты своих подмостков Гуинплен производил смотр угрюмой толпы. Одни за другим проникали в его сознание образы безысходной нищеты. Лицо человека вылеплено его совестью и жизнью. Оно – итог множеств таинственных воздействий, оставляющих на нем свой след. Не было такого страдания, такой злобы и гнева, такого бесчестья, такого отчаяния, отпечатка которых не наблюдал бы Гуинплен. Вот эти детские рты сегодня не принимали пищи. Вот этот мужчина – отец, эта женщина – мать: образы обреченных на гибель семей. Вон то лицо – лицо человека, находящегося во власти порока и идущего к преступлению; причина ясна: невежество и нищета. Были лица, отмеченные печатью природной доброты, уничтоженной социальным гнетом и превратившейся в ненависть. На лбу седой старухи можно было прочесть слово «голод»; на лбу девушки – слово «проституция». Один и тот же факт имел разные последствия для молодой и для старухи, но для кого из них они были тяжелее? В толпе были руки, умевшие трудиться, но лишенные орудий труда; люди хотели работать, но работы не было. Иногда рядом с рабочим садился солдат, порою инвалид, и перед Гуинпленом вставал страшный призрак войны. Здесь Гуинплен угадывал безработицу, там – эксплуатацию, а там – рабство. На некоторых лицах он замечал явные признаки вырождения, постепенный возврат человека к состоянию животного, вызванный в низших слоях общества тяжким гнетом благоденствующей верхушки. И в этом беспросветном мраке Гуинплен видел лишь один проблеск. Он и Дея, пройдя через тяжкие страдания, были счастливы. На всем остальном лежало клеймо проклятия. Гуинплен знал, что над ним стоят власть имущие, богатые, знатные, баловни судьбы, и чувствовал, как они бессознательно топчут его. А внизу он различал бледные лица обездоленных. Он видел себя и Дею, свое крошечное и в то же время безграничное счастье, между этими двумя мирами; вверху был мир свободных и праздных, веселых и пляшущих, беспечно попирающих других; внизу – мир тех, кого попирают. Подножием блеска служит тьма – печальный факт, свидетельствующий о глубоком общественном недуге. Гуинплен отдавал себе отчет в этом печальном явлении. Какая унизительная участь! И человек способен так пресмыкаться! Такое тяготение к праху и грязи, такое отвратительное самоотречение вызывали у него желание раздавить эту мерзость ногой. Для какой же бабочки может служить гусеницей подобное существование? И перед каждым в этой голодной, невежественной толпе стоит вопросительный знак. Что ждет его – преступление или позор? Растление совести – неизбежный закон существования всех этих людей. Здесь нет ни одного ребенка, которого не ждало бы унижение, ни одной девушки, которой не пришлось бы торговать собой, ни одной розы, которой не коснулось бы гниение!
Порой Гуинплен пытался всмотреться пытливым и сочувственным взором в глубины этого мрака, где гибло столько бесплодных порывов, где столько сил сломилось в борьбе; он видел перед собой целые семьи, павшие жертвой общества, честных людей, искалеченных законом, раны, ставшие гнойниками из-за системы уголовных наказаний, бедняков, истощаемых налогами, умных, увлекаемых невежеством в пучину мрака; он видел тонущие плоты, усеянные голодными, войны, неурожаи, сонмы смертей. И при виде этой душераздирающей картины всеобщих бедствий его сердце болезненно сжималось. Он как бы воочию видел всю накипь несчастий над мрачным морем человечества. А он был надежно укрыт в гавани и наблюдал со стороны это страшное кораблекрушение. Иногда он закрывал руками свое обезображенное лицо и погружался в раздумье.
Какое безумие – быть счастливым! Чего только не приходило ему в голову! В его мозгу зарождались самые нелепые мысли. Когда-то он пришел на помощь младенцу, теперь в нем рождалось страстное желание помочь всем обездоленным. Эти смутные мечты порою заслоняли от него действительность; он настолько терял чувство меры, что задавал себе вопрос: «Как, чем помочь бедному народу?» Порою он был так погружен в свои мысли, что говорил это вслух. Тогда Урсус пожимал плечами и пристально смотрел на него. А Гуинплен продолжал мечтать:
– Будь в моих руках власть, я стал бы помогать несчастным! Но что я? Жалкое ничтожество. Что я могу сделать? Ничего.
Он ошибался. Он немало делал для несчастных. Он заставлял их смеяться.
А мы уже сказали, что заставить людей смеяться – значит дать им забвение.
И разве не благодетель человечества тот, кто дарит людям забвение?
Философ – это соглядатай. Урсус, любитель читать чужие мысли, внимательно следил за своим питомцем. Наши безмолвные монологи отражаются у нас на лице и вполне ясны физиономисту. Поэтому от Урсуса не укрылось то, что происходило в душе Гуинплена. Однажды, когда Гуинплен был погружен в раздумье, Урсус, дернув его за полу, воскликнул:
