Впрочем, необузданное веселье, вызываемое внезапным появлением ошеломляющей маски Гуинплена, вовсе не входило в намерения Урсуса. Он предпочел бы этому хохоту улыбку, он хотел бы встретить у публики восхищение менее грубого свойства. Но триумф всегда служит утешением. И Урсус каждый вечер примирялся с несколько странным успехом своей пьесы, подсчитывая, сколько шиллингов составляют стопки собранных фартингов и сколько фунтов стерлингов в стопках шиллингов. Кроме того, он говорил себе, что, когда смех уляжется, «Побежденный хаос» снова всплывет перед глазами зрителей и неизбежно оставит впечатление в их душе. Он, пожалуй, не совсем ошибался. Всякое произведение искусства оставляет след в сознании людей. Действительно, простой народ, внимательно следивший за волком, за медведем, за человеком, за музыкой, за диким воем, побежденным гармонией, за мраком, рассеянным лучами зари, за пением, от которого исходил свет, относился с неопределенной, но глубокой симпатией, даже с некоторым уважением и нежностью к драматической поэме «Побежденный хаос», к этой победе светлого начала над силами тьмы, приводившей к радостному торжеству человека.
Таковы были грубые увеселения простого народа.
Он вполне довольствовался ими. Народ не имел возможности посещать «благородные поединки», устраиваемые на потеху высокородных джентльменов, и не мог, подобно им, ставить тысячу гиней на Хелмсгейла против Филем-ге-Медона.
Человек всегда стремится отомстить за доставленное ему удовольствие. Отсюда – презрение к актеру.
Актер пленяет меня, развлекает, забавляет, восхищает, утешает, нравственно возвышает, он мне приятен и полезен – каким же злом отплатить ему? Унижением. Презрение – это пощечина на расстоянии. Дадим ему пощечину. Он мне нравится – значит он ничтожен. Он мне служит – я его ненавижу. Возьму камень, чтобы бросить в него. Священник, дай мне твой камень! Философ, дай и ты мне камень! Боссюэ, отлучи его от церкви! Руссо, поноси его! Оратор, осыпь его градом оскорблений! Медведь, запусти в него булыжником! Побьем камнями дерево, растопчем плод и съедим его. «Браво!» и «Долой его!». Декламировать стихи поэта – значит быть зачумленным. Эй ты, фигляр! В награду за успех мы наденем на тебя железный ошейник и поставим к позорному столбу. Завершим его триумф травлей. Пусть он соберет вокруг себя толпу и почувствует свое одиночество. Так имущие классы, которые называют высшими, изобрели для комедианта особую форму отчуждения от общества – аплодисменты.
Простой народ не так жесток. Он не питал ненависти к Гуинплену, он не презирал его. Но все же самый последний из конопатчиков самого последнего экипажа на самом последнем судне в последнем из портов Англии считал себя неизмеримо выше этого увеселителя «сброда» и был убежден, что конопатчик настолько же выше скомороха, насколько лорд выше конопатчика.
Как это бывает со всеми комедиантами, Гуинплена награждали рукоплесканиями и обрекали на одиночество. Впрочем, в этом мире всякий успех – преступление, которое приходится искупать. У каждой медали есть оборотная сторона.
Для Гуинплена этой оборотной стороны не существовало, потому что оба последствия его успеха были ему по душе: он радовался аплодисментам и одиночеству. Аплодисменты приносили ему богатство, одиночество дарило счастье.
В низших слоях общества быть богатым – значит всего-навсего не быть бедным. Не иметь дыр на платье, не страдать от пустоты в желудке, от отсутствия дров в очаге. Есть и пить вволю. Иметь все необходимое, включая возможность подать грош нищему. Этого-то скромного благосостояния, достаточного, чтобы чувствовать себя свободным, и достиг Гуинплен.
Но душа его обладала несметным богатством: он любил и был любим. Чего мог он еще пожелать?
Он ничего и не желал.
