Саутворкская «зеленая лужайка» называлась Таринзофилд, ибо некогда она принадлежала баронам Гастингсам, носившим также титул баронов Таринзо-Моклайн. От баронов Гастингсов Таринзофилд перешел к баронам Тедкастерам, которые сдавали его в аренду для народных гуляний, подобно тому как позднее один из герцогов Орлеанских сделал своей доходной статьей Пале-Рояль. С течением времени Таринзофилд как выморочное имущество стал приходской собственностью.
Таринзофилд представлял собой нечто вроде ярмарочной площади, где выстраивались балаганы фокусников, эквилибристов, фигляров, музыкантов и где вечно толпились зеваки, «приходившие поглазеть на дьявола», как говаривал архиепископ Шарп. «Глазеть на дьявола» – значило смотреть представление. На эту празднично разукрашенную площадь выходили харчевни, из которых одни отбивали публику у ярмарочных театров, а другие поставляли им зрителей. Харчевни процветали. Это были обыкновенные кабачки, открытые только днем. Вечером хозяин запирал свое заведение, клал ключ в карман и уходил. Только одно из них походило на гостиницу и было единственным домом на всей «зеленой лужайке», ибо остальные постройки могли быть разобраны в любую минуту: ничто не привязывало странствующих комедиантов к одному месту. Фигляры ведут кочевой образ жизни.
Это заведение, называвшееся Тедкастерской гостиницей, по имени бывших владельцев поля, напоминало скорее постоялый двор, чем таверну, и скорее гостиницу, чем харчевню; в его широкий двор можно было попасть через большие ворота.
Эти ворота были как бы парадным въездом в Тедкастерскую гостиницу, а рядом с ними находилась боковая дверь, которой и пользовались посетители. Люди предпочитают входить не с главного входа. Эта дверь служила единственным средством сообщения между площадью и харчевней. Она вела непосредственно в харчевню – невзрачное, сплошь уставленное столами помещение с низким потолком и закоптелыми стенами. Прямо над ней, во втором этаже, было пробито окно, и на железной его решетке прикреплена вывеска гостиницы. Ворота, крепко запертые на засов, никогда не отпирались.
Чтобы проникнуть во двор, нужно было пройти через кабачок.
В Тедкастерской гостинице были хозяин и слуга. Хозяина звали дядюшкой Никлсом, слугу – Говикемом. Дядюшка Никлс – очевидно, Николай, превратившийся с помощью английского произношения в Никлса, – был скупой вдовец, трепетавший перед законом. У него были густые брови и волосатые руки. Что касается четырнадцатилетнего мальчугана, прислуживавшего посетителям и откликавшегося на имя Говикем, то это был большеголовый, вечно улыбавшийся подросток. Он носил передник и был подстрижен под гребенку в знак своего зависимого положения. Спал он в нижнем этаже, в крохотной конурке, где прежде держали собаку. Окном этой конурки служило круглое отверстие, выходившее на «зеленую лужайку».
Однажды вечером, в холодную и ветреную погоду, когда, казалось, никому не могла прийти охота задержаться на улице, какой-то человек, проходивший по Таринзофилду, остановился у стен Тедкастерской гостиницы. Был конец зимы 1704/1705 года. Человек этот – судя по одежде, матрос – был высок и хорош собой – качества, которые требуются от придворных, но не возбраняются и простолюдинам. Для чего он остановился? Чтобы послушать. Что же он слушал? Голос, говоривший за стеной, очевидно во дворе; голос был старческий, но звучал так громко, что его слышно было на улице. И в то же время со двора, где раздавался этот голос, доносился гул толпы. Голос говорил:
