Урсус, чье мировоззрение было настолько широко, что охватывало весь мир, мог оценить эти оттенки, и его влечение к Лондону объяснялось, вероятно, той особой симпатией, которую он питал к святому Павлу.
Урсус остановил свой выбор на Тедкастерской гостинице, обширный квадратный двор которой был как будто нарочно предназначен для «Зеленого ящика» и представлял собой готовый зрительный зал. Двор был огорожен с трех сторон жилыми строениями, а с четвертой – глухой стеной, возведенной против гостиницы; к этой-то стене и придвинули вплотную «Зеленый ящик», вкатив его в широкие ворота. Длинная деревянная галерея с навесом, опиравшаяся на столбы, находилась в распоряжении жильцов второго этажа; она тянулась вдоль трех стен внутреннего фасада, образуя два поворота под прямым углом. Окна первого этажа служили ложами бенуара, мощеный двор – партером, галерея – бельэтажем. «Зеленый ящик», прислоненный к стене, был обращен лицом к зрительному залу. Это очень напоминало «Глобус», где были сыграны впервые
В закоулке, за «Зеленым ящиком», помещалась конюшня.
Урсус уговорился обо всем с хозяином харчевни дядюшкой Никлсом, который, из уважения к закону, согласился впустить волка только за большую плату. Вывеску «Гуинплен – Человек, который смеется», снятую с «Зеленого ящика», повесили рядом с вывеской гостиницы. В зале кабачка, как уже известно читателю, была внутренняя дверь, выходившая прямо во двор. Рядом с этой дверью поставили бочку без дна, которая должна была изображать будку «кассирши», обязанности которой поочередно выполняли Фиби и Винос. Все обстояло приблизительно так же, как и в наши дни. За вход надо было платить. Под вывеской «Человек, который смеется» прибили доску, выкрашенную в белый цвет, на которой углем было выведено крупными буквами название знаменитой пьесы Урсуса – «Побежденный хаос».
В центре галереи, как раз напротив «Зеленого ящика», было устроено с помощью деревянных перегородок отделение для «благородной публики». В него входили через стеклянную дверь.
Здесь могли поместиться, усевшись в два ряда, десять человек.
– Мы в Лондоне, – сказал Урсус. – Надо быть готовым к тому, что явится и благородная публика.
По его требованию, в эту «ложу» поставили лучшие стулья, какие только нашлись в гостинице, а в середине – большое кресло, обитое утрехтским бархатом, золотистым, с вишневыми разводами, – на случай, если бы спектакль посетила жена какого-нибудь сановника.
Представления начались.
Сразу же хлынул народ.
Но отделение для знати пустовало.
Если не считать этого, никто из комедиантов не мог припомнить такого успеха. Весь Саутворк собрался поглазеть на «Человека, который смеется».
Среди скоморохов и фигляров Таринзофилда Гуинплен произвел настоящий переполох. Как будто ястреб влетел в клетку с щеглами и пожрал весь их корм. Гуинплен отбил у них всю публику.
Кроме убогих представлений, даваемых шпагоглотателями и клоунами, на ярмарочной площади бывали и настоящие спектакли. Тут был цирк с наездницами, с канатными плясуньями, откуда с утра до ночи доносились громкие звуки всевозможных инструментов: барабанов, цитр, скрипок, литавр, колокольчиков, сопелок, валторн, бубнов, волынок, немецких дудок, английских рожков, свирелей, свистулек, флейт и флажолетов.
В большой круглой палатке выступали прыгуны, с которыми не смогли бы тягаться современные пиренейские скороходы – Дульма, Борденав и Майлонга, спускающиеся с остроконечной вершины Пьерфит на Лимасонское плато, что почти равносильно падению. Был там и бродячий зверинец с тигром-комиком, который, когда его хлестал укротитель, норовил вырвать у него бич и проглотить конец петли. Но Гуинплен затмил даже этого рычащего комика со страшной пастью и когтями.
Любопытство, рукоплескания, сборы, толпу – все перехватил «Человек, который смеется». Это произошло в мгновение ока. Кроме «Зеленого ящика», зрители ничего больше не признавали.
– «Побежденный хаос» оказался хаосом-победителем, – говорил Урсус, приписывая себе половину успеха Гуинплена, или, как принято выражаться на актерском жаргоне, «оттягивая скатерть к себе».
Гуинплен имел необычайный успех. Однако это был только местный успех. Славе трудно преодолеть водную преграду. Понадобилось сто тридцать лет для того, чтобы имя Шекспира дошло из Англии до Франции: вода – стена, и, если бы Вольтер, впоследствии очень сожалевший об этом, не помог Шекспиру, Шекспир и в наше время, быть может, еще находился бы по ту сторону стены, в Англии, и в плену у своей островной славы.
Слава Гуинплена не перешла через Лондонский мост. Она не приняла таких размеров, чтобы вызвать отголосок в большом городе. Во всяком случае – на первых порах. Но и Саутворка достаточно для честолюбия клоуна. Урсус говорил:
– Мешок с выручкой, словно согрешившая девушка, толстеет у вас на глазах.
Играли
