Он вспоминал все, что рассказывал ему Урсус о жизни этих высоких, почти царственных особ; разглагольствования философа, казавшиеся ему до сих пор не заслуживающими внимания, теперь становились вехами его размышлений, – наша память нередко бывает прикрыта лишь тончайшей пеленой забвения, сквозь которую в нужную минуту нам удается разглядеть то, что погребено в глубине; Гуинплен старался представить себе высший свет, мир знати, к которому принадлежала эта женщина, мир, стоящий неизмеримо выше мира низшего, мира простого народа, к которому принадлежал он. Да и принадлежал ли он к народу? Не был ли он, скоморох, ниже тех, кто находится в самом низу? Впервые с тех пор, как он стал мыслить, у него сжалось сердце от сознания своего низкого положения, от того, что теперь мы назвали бы чувством унижения. Картины, набросанные Урсусом, его восторженные лирические описания замков, парков, фонтанов и колоннад, его подробные рассказы о богатстве и могуществе знати оживали в памяти Гуинплена, наполняясь образами, в которых действительность смешивалась с фантазией. Он был одержим видениями этих заоблачных высот. Ему казалось химерой, что человек может быть лордом. А между тем такие люди существуют. Невероятно, просто невероятно! На свете есть лорды! Созданы ли они из плоти и крови, как все люди? Вряд ли. Он чувствовал, что находится в глубоком мраке, что окружен со всех сторон стеною; словно человек, брошенный на дно колодца, он видел там, в зените, над головой, ослепительное сочетание лазури, света и видений – обиталище олимпийцев, и в самом центре этого лучезарного мира сияла она, герцогиня.
Он испытывал к этой женщине какое-то странное чувство, в котором непреодолимое влечение было неотделимо от сознания ее недоступности. И мысленно он без конца возвращался к этой вопиющей нелепости: ощущать душу близ себя, рядом с собой, соприкасаться с ней на каждом шагу, плоть же видеть только в идеальной сфере, в области недосягаемого.
Ни одна из этих мыслей не была вполне четкой. Они возникали как бы в тумане, где все было зыбко, где все ежеминутно меняло очертания. То было глубокое смятение чувств.
Ему и в голову не приходило приблизиться к герцогине. Даже в мечтах не разрешил бы он себе подняться на такую высоту. И это было его счастьем.
Стоит лишь раз поставить ногу на ступень этой шаткой лестницы, чтобы навсегда помутился ваш рассудок: думаешь, что восходишь на Олимп, а попадаешь в Бедлам[163]. Явственное вожделение привело бы Гуинплена в ужас. Но ничего подобного он не испытывал.
Да и увидит ли он еще когда-нибудь эту женщину? По всей вероятности, никогда. Влюбиться в зарницу, вспыхнувшую на горизонте, – на такое безумие не способен никто. Плениться звездой – это все-таки понятно: ее увидишь снова, она опять появится в небе на том же месте. Но можно ли загореться страстью к промелькнувшей молнии?
В его душе одна мечта сменялась другою. Возникал и вновь исчезал образ божества, образ величественной, лучезарной женщины, сияющей из глубины ложи. Он то думал о ней, то забывал ее, то отвлекался, то снова возвращался к тем же мыслям. Они будто баюкали его, но не могли усыпить.
Это мешало ему спать в течение нескольких ночей. Бессонница, как и сон, полна видений.
Почти невозможно выразить словами неясные процессы, протекающие в нашем мозгу. Слова неудобны именно тем, что очертания их резче, чем контуры мысли. Не имея четких контуров, мысли зачастую сливаются одна с другой; слова – иное дело. Поэтому какая-то смутная часть нашей души всегда ускользает от слов. Слово имеет границы, у мысли их нет.
Наш внутренний мир смутен и необъятен; происходившее в душе Гуинплена не имело почти никакого отношения к Дее. Дея оставалась средоточием его помыслов, она была священной; ничто не могло коснуться ее.
А между тем – душа человека соткана из таких противоречий – в Гуинплене происходила борьба. Сознавал ли он это? Вероятно, только чувствовал.
В глубине его души, в наиболее уязвимом ее месте, там, где у каждого может возникнуть трещина, сталкивались противоположные желания. Урсус понял бы все. Гуинплену было трудно разобраться в себе.
Два чувства боролись в нем: влечение к идеалу и влечение к женщине. На мосту, перекинутом через бездну, подобные поединки между ангелом белым и ангелом черным происходят нередко.
Наконец черный ангел был низвергнут.
Однажды как-то сразу Гуинплен перестал думать о незнакомке.
Борьба двух начал, схватка между земной и небесной сущностью Гуинплена произошла в тайниках его души, на такой глубине, что почти не достигла его сознания.
Несомненным было одно: он ни на минуту не переставал обожать Дею.
Когда-то давно – чудилось ему, – он пережил смятение чувств, его кровь кипела, но теперь с этим было покончено. Осталась только Дея.
Гуинплен даже удивился бы, если б ему сказали, что Дее грозила хотя бы минутная опасность.
Неделю или две спустя призрак, который, казалось, был страшен этим двум существам, исчез бесследно.
Сердце Гуинплена снова пламенело любовью к Дее.
Да и герцогиня, как мы уже говорили, больше не возвращалась.
