Только вечером он шепнул на ухо Гомо:
– Знай: я одержал победу над треглавым псом Цербером.
Произошло неожиданное событие.
Тедкастерская гостиница все заметнее превращалась в очаг веселья и смеха. Нигде нельзя было встретить более жизнерадостной суматохи. Владелец гостиницы и его слуга разрывались на части, без конца наливая посетителям эль, стаут и портер. По вечерам в нижней зале светились все окна и не оставалось ни одного свободного столика. Пели, горланили; старинный камин с железной решеткой, доверху набитый углем, пылал ярким пламенем. Харчевня казалась вместилищем огня и шума.
Во дворе, то есть в театре, толпа была еще гуще.
Вся публика пригорода, все население Саутворка валом валило на «Побежденный хаос», так что к моменту поднятия занавеса – иными словами, когда опускалась подъемная стенка «Зеленого ящика» – все места были заняты, окна битком набиты зрителями, галерея переполнена. Не видно было ни одной плиты на мощеном дворе – сплошная масса поднятых голов.
Только ложа для знати по-прежнему пустовала.
В этом месте, где находился как бы центр балкона, зияла черная дыра, – на актерском языке это называется «провалом». Ни души. Всюду толпа, здесь – никого.
И вот однажды вечером в ложе кто-то появился.
Это было в субботу – в день, когда англичане спешат развлечься в предвидении воскресной скуки. В зале яблоку негде было упасть.
Мы говорим «в зале». Шекспир тоже долгое время давал представления во дворе гостиницы и называл его залой.
В ту минуту, когда раздвинулся занавес и начался пролог «Побежденного хаоса
Отделение «для знати» было занято.
Посреди ложи, в кресле, обитом утрехтским бархатом, сидела женщина.
Рядом с ней не было никого; казалось, она одна заполняет собой ложу.
Есть существа, которые излучают сияние. Так же как и Дея, эта женщина светилась, но по-иному. Дея была бледна, женщина – румяна. Дея была занимающимся рассветом, женщина – багряной зарей. Дея была прекрасна, женщина ослепительна. Дея была воплощенная невинность, целомудрие, белизна, алебастр; женщина была пурпуром, чувствовалось, что она не боится краснеть. Излучаемый ею свет как бы изливался за пределы ложи, а она неподвижно сидела в самом центре ее, торжественная, невозмутимая, словно идол.
В этой грязной толпе она сверкала, точно драгоценный карбункул, и распространяла вокруг себя такое сияние, что все остальное тонуло во мраке: она затмевала собою тусклые лица окружающих. Перед ее великолепием меркло все.
Все глаза смотрели на нее.
Среди зрителей находился и Том-Джим-Джек. Он, как и все, исчезал в ореоле ослепительной незнакомки.
Женщина, приковавшая к себе внимание публики, отвлекла ее от спектакля и этим несколько помешала первому впечатлению от «Побежденного хаоса».
Тем, кто сидел близко от нее, она казалась видением, но это была самая настоящая женщина. Быть может, даже слишком женщина. Она была высока, довольно полна; ее плечи и грудь были обнажены, насколько это позволяло приличие. В ушах сверкали крупные жемчужные серьги с теми странными подвесками, которые называются «ключами Англии». Платье на ней было из сиамской кисеи, затканной золотом, – умопомрачительная роскошь, ибо такое платье стоило тогда не менее шестисот экю. Большая алмазная застежка придерживала сорочку, по нескромной моде того времени еле прикрывавшую грудь; сорочка была из тончайшего фрисландского полотна, из которого Анне Австрийской шили простыни, свободно проходившие сквозь перстень. Незнакомка была как бы в панцире из рубинов, среди которых было несколько неграненых; юбка ее тоже сверкала множеством нашитых на ней драгоценных каменьев. Ее брови были подведены китайской тушью, а руки, локти, плечи, подбородок, ноздри, края век, мочки ушей, ладони, кончики пальцев нарумянены, и это обилие красноватых тонов придавало ей что-то чувственное и вызывающее. Во всей ее наружности проглядывало непреклонное желание быть прекрасной. И она в самом деле была прекрасна, прекрасна до ужаса. Это была пантера, способная притвориться ласковой кошечкой. Один глаз у нее был голубой, другой – черный.
Гуинплен, так же как и Урсус, не спускал глаз с этой женщины.
«Зеленый ящик» являл собой в известной мере зрелище фантастическое. «Побежденный хаос» воспринимался скорее как сон, а не как театральное представление.
Урсус и Гуинплен уже привыкли к тому, что для публики они – нечто вроде видения; теперь видение являлось им самим; оно было в зрительном зале; настала их очередь испытать смятение. Раньше они завораживали других, теперь были заворожены сами.
Женщина смотрела на них, они смотрели на нее.
