– С тех пор как Том-Джим-Джек больше не приходит, я ощущаю пустоту как человек и холод как поэт.
Излив свою печаль дружескому сердцу, Урсус почувствовал облегчение.
Он ни словом не обмолвился об этом в разговоре с Гуинпленом, а тот, в свою очередь, ни разу не упомянул о Том-Джим-Джеке.
День ото дня Гуинплен все реже вспоминал о незнакомке. А Дея и не подозревала о смятении, овладевшем на короткий срок душою ее возлюбленного. В то время прекратились и слухи о заговоре против «Человека, который смеется», о жалобах на него. Ненавистники, по-видимому, успокоились. Все волнения улеглись и в «Зеленом ящике», и вокруг него. Комедианты и священники точно сквозь землю провалились. Замерли последние раскаты грома. Успеху бродячей труппы уже не грозило ничто. Иногда в человеческой судьбе внезапно наступает полоса безмятежной тишины. Ни одна тень не омрачала безоблачного счастья Гуинплена и Деи. Мало-помалу оно дошло до той точки, где останавливается всякий рост. Есть слово, обозначающее такое состояние, – апогей. Подобно морскому приливу, счастье достигает порою высшего уровня. Единственное, что еще тревожит вполне счастливых людей, – это мысль о том, что за приливом неизбежно следует отлив.
Опасность можно избежать двумя способами: либо стоять очень высоко, либо очень низко. Второй способ едва ли не лучше первого. Инфузорию раздавить труднее, чем настигнуть стрелою орла. Если кто-нибудь на земле чувствовал себя в безопасности благодаря своему скромному положению, – это были, как мы уже сказали, Гуинплен и Дея: никогда это чувство не было полнее, чем в ту пору. Они все больше и больше жили друг другом, отражаясь – он в ней, она в нем. Сердце впитывает в себя любовь, словно некую божественную соль, сохраняющую его; этим объясняется нерасторжимая связь двух существ, полюбивших друг друга на заре жизни, и свежесть любви, продолжающейся и в старости. Любовь как бы бальзамируется. Дафнис и Хлоя превращаются в Филемона и Бавкиду. Такая старость, когда вечерняя заря походит на утреннюю, по-видимому, ждала Гуинплена и Дею. А пока они были молоды.
Урсус наблюдал эту любовь, как медик, производящий наблюдения в клинике. У него был, как выражались в то время, «гиппократовский взгляд». Он останавливал на хрупкой и бледной Дее свой проницательный взор и бормотал себе под нос:
– Какое счастье, что она счастлива!
Другой раз он говорил:
– Она счастлива, – это необходимо для ее здоровья!
Он покачивал головой и иногда принимался читать Авиценну в переводе Вописка Фортуната, изданном в Лувене в 1650 году, – старинный фолиант, в котором его интересовал раздел, трактующий о «сердечных недугах».
Дея быстро уставала, часто у нее выступала испарина, она легко впадала в дремоту и, как помнит читатель, всегда отдыхала днем. Однажды, когда она спала на медвежьей шкуре, а Гуинплена не было в «Зеленом ящике», Урсус осторожно наклонился над ней и приложил ухо к ее груди в том месте, где находится сердце.
Послушав, он выпрямился и прошептал:
– Малейшее потрясение для нее опасно. Болезнь быстро пошла бы вперед.
Толпа продолжала стекаться на представления «Побежденного хаоса». Успех «Человека, который смеется» казался нескончаемым. Все спешили посмотреть Гуинплена, и теперь это были не только жители Саутворка, но и Лондона. Публика собиралась смешанная: она уже состояла не из одних матросов и возчиков; по мнению дядюшки Никлса, знатока всякого сброда, в толпе зрителей бывали теперь и дворяне, и даже баронеты, переодетые простолюдинами. Переодевание – одно из излюбленных развлечений знати; в то время оно было в большой моде. Появление аристократии среди черни было хорошим признаком и свидетельствовало о том, что «Человек, который смеется» завоевывает и Лондон. Слава Гуинплена проникла в высший свет. Это не подлежало сомнению. В Лондоне только и говорили, что о «Человеке, который смеется». О нем говорили даже в Могок-клубе, посещаемом лордами.
В «Зеленом ящике» об этом не подозревали; его обитатели довольствовались собственным счастьем. Для Деи было высшим блаженством по вечерам гладить курчавые, непокорные волосы Гуинплена. В любви главное – привычка. В ней сосредоточивается вся жизнь. Ежедневное появление солнца – привычка вселенной. Вселенная – влюбленная женщина, солнце – ее возлюбленный.
Свет – ослепительная кариатида, поддерживающая мир. Каждый день – это длится одно божественное мгновение – земля, еще в покрове ночи, опирается на восходящее солнце. Слепая Дея испытывала такое же чувство возврата тепла и возрождения надежды, когда прикасалась рукой к голове Гуинплена.
Быть двумя безвестными, боготворящими друг друга влюбленными, любить в совершенном безмолвии – да так и целая вечность прошла бы незаметно!
