Он трепетал. Он видел, что стоит на краю пропасти. Он отступал назад, чуя со всех сторон угрозу. Он закрывал глаза. Он старался уверить себя, что ничего не случилось, старался снова внушить себе, что потерял рассудок. Конечно, это было бы лучше всего. Самое благоразумное – считать себя сумасшедшим.
Роковая болезнь! Каждый, кто хоть раз был жертвой неожиданного, пережил минуты такой мрачной тревоги. Человек, сознательно относящийся к тому, что с ним происходит, с ужасом прислушивается к глухим ударам тарана, которые судьба обрушивает на его совесть.
Увы, Гуинплен колебался! Но там, где долг ясен, колебаться – значит потерпеть поражение.
Впрочем – и это следует отметить, – беззастенчивая откровенность письма, которая, вероятно, смутила бы человека испорченного, ускользнула от Гуинплена. Он не знал, что такое цинизм. Мысль о разврате в тех формах, о которых говорилось выше, не приходила ему в голову. Он не мог этого понять. Он был слишком чист, чтобы строить сложные гипотезы. В этой женщине он видел только величие. Увы, он был польщен! Тщеславие заставило его обратить внимание только на победу. Предположить, что он оказался не столько предметом любви, сколько предметом бесстыдного любопытства, он не мог, для этого надо было обладать опытом, который отсутствует у невинности. Рядом со словами «Я люблю тебя» – он не заметил ужасной приписки: «Я хочу тебя». Животная сущность богини ускользнула от него.
Рассудок порою подвергается нашествию. У души есть свои вандалы – дурные мысли, совершающие опустошительные набеги на нашу добродетель. Множество противоположных мыслей осаждало Гуинплена, иногда они обрушивались на него все сразу. Затем все в нем успокаивалось. Тогда он сжимал голову руками и мрачно прислушивался к тому, что происходило в нем, точно созерцая ночной пейзаж.
Вдруг он заметил, что уже ни о чем не думает. Размышляя, он постепенно дошел до того мрачного предела, за которым все исчезает. Он вспомнил, что давно пора вернуться домой. Было около двух часов ночи.
Он положил письмо, доставленное пажом, в боковой карман, но, сообразив, что оно оказалось у самого сердца, вынул послание, небрежно смяв его, сунул в карман панталон и направился к гостинице. Он бесшумно вошел, не разбудив Говикема – в ожидании его тот заснул у стола, подложив руки под голову. Он запер дверь, зажег свечу о фонарь харчевни, задвинул засовы, повернул ключ в замке, машинально приняв все предосторожности человека, поздно вернувшегося домой, затем поднялся по лесенке «Зеленого ящика», прокрался в старый возок, служивший ему спальней, посмотрел на спящего Урсуса, задул свечу, но не лег.
Так прошел час. Наконец, усталый, воображая, что постель и сон одно и то же, он, не раздеваясь, положил голову на подушку и, уступая темноте, закрыл глаза; но буря чувств, волновавших его, не унималась. Бессонница – это насилие ночи над человеком. Гуинплен очень страдал. В первый раз за всю свою жизнь он был недоволен собой. К удовлетворенному тщеславию примешивалась тайная боль. Что делать? Наступило утро. Он так и не нашел покоя. Он слышал, как поднялся Урсус, но глаз не открывал. Он думал. Слова письма снова возникали перед ним в хаотическом беспорядке. При сильном душевном смятении наша мысль становится похожей на волну. Она бурлит, куда-то рвется и рокочет глухо, как море. Прилив, отлив, толчки, водовороты, временами задержка у подножия утеса, град и дождь, тучи, в прорыве которых проглядывает луч, и жалкие брызги никому не нужной пены, безумные взлеты, за которыми следует немедленное падение, огромные, попусту затраченные усилия, угроза кораблекрушения, мрак и гибель повсюду – то, что мы видим в морской пучине, можно наблюдать и в душе человека. Такую бурю переживал Гуинплен.
И вот, когда терзания его достигли высшего предела, Гуинплен, все еще лежавший с закрытыми глазами, услыхал близ себя сладкий голос:
– Ты спишь, Гуинплен?
