Правда, в известной мере над ним совершили насилие, его захватили врасплох, но он не воспротивился этому. В том, что его похитили, он не был виноват, но он проявил слабость, позволив одурманить себя. Была ведь решительная минута, когда ему задали вопрос. Баркильфедро предложил ему сделать выбор и предоставил полную возможность одним-единственным словом решить свою участь.
Гуинплен мог сказать «нет». Он сказал «да».
Это «да», произнесенное в состоянии полной растерянности, и повлекло за собою все остальное. Гуинплен сознавал это. И воспоминание об этой минуте вызвало прилив горечи в его душе.
И все же Гуинплен пытался оправдаться перед самим собой: неужели он так провинился, вступив в свои права, в свое исконное наследие, в свой дом, заняв в качестве патриция положение, принадлежавшее его предкам, и в качестве сироты приняв имя своего отца? На что он согласился? На восстановление своих прав. И с чьей помощью? С помощью провидения.
Но при мысли об этом его охватил порыв возмущения. Какую глупость он совершил, дав согласие! В какую недостойную сделку вступил! Какой нелепый обмен! Эта сделка принесла ему несчастье. Как! За два миллиона ежегодного дохода, за семь-восемь поместий, за десять-двенадцать дворцов, за несколько особняков, за сотню лакеев, за псовую охоту, кареты и гербы, за право быть судьей и законодателем, за честь носить корону и пурпурную мантию, как король, за титул барона, маркиза и пэра Англии он отдал балаган Урсуса и улыбку Деи! За всепоглощающую жизненную суету он отдал подлинное счастье! За океан – жемчужину! О безумец! О глупец! О простофиля!
Разве в охватившей его горячке – это возражение было вполне основательным – крылось только нездоровое тщеславие? Пожалуй, отказаться от предложенных ему благ было бы эгоистично; пожалуй, соглашаясь принять их, он повиновался чувству долга. Что оставалось ему делать, когда он внезапно превратился в лорда? Сложный круговорот событий поверг бы в замешательство каждого. Это случилось и с ним, Гуинпленом. Он растерялся, когда на него нахлынули бесчисленные, многообразные, противоречивые обязанности. Именно этой растерянностью и объясняется его покорность – в частности, то, что он позволил доставить себя из Корлеоне-Лоджа в палату лордов.
То, что в жизни называют «возвышением», – не что иное, как переход с пути спокойного на путь, полный тревог. Где же прямая дорога? В чем состоит наш основной долг? В заботе о близких? Или обо всем человечестве? Не следует ли оставить малую семью ради большой? Человек поднимается вверх и чувствует на своей совести все увеличивающееся бремя. Чем выше подымается он, тем больше становится его долг по отношению к окружающим. Расширение прав влечет за собой увеличение обязанностей. Возникает соблазнительная иллюзия, будто перед нами расстилается несколько дорог и на каждую из них нам указывает совесть. Куда идти? Свернуть в сторону? Остановиться? Пойти вперед? Отступить? Что делать? Это странно, но у долга тоже есть свои перекрестки: ответственность бывает иногда настоящим лабиринтом.
Но разве твоя ответственность не становится еще больше, когда ты не только человек из плоти и крови, но носитель идеи, воплощение факта, символ всего человечества? Вот чем объяснялись и сознательная покорность, и немая тревога Гуинплена, вот почему он согласился заседать в палате лордов.
Человек, много думающий, часто бывает бездеятельным. Гуинплену казалось, что он повинуется голосу долга. Разве его вступление в парламент, где можно бороться за угнетенный народ, не было осуществлением заветной мечты Гуинплена? Разве мог он отказаться, когда ему дано было право голоса, ему, чудовищному образчику уродливого общественного строя, ему, наглядной жертве произвола, под игом которого вот уже шесть тысяч лет стонет человеческий род? Имел ли он право уклониться от сошедшего на него с неба огненного языка?
