– А! – воскликнул лорд Дэвид. – Это вы! Вы здесь? Прекрасно. Мне и вам надо сказать несколько слов. Вы осмелились говорить о женщине, которая сперва любила лорда Линнея Кленчарли, а потом короля Карла Второго?
– Да, говорил.
– Сударь, вы оскорбили мою мать.
– Вашу мать? – воскликнул Гуинплен. – Значит… я чувствовал это… значит, мы…
– Братья, – закончил лорд Дэвид и дал Гуинплену пощечину. – Мы – братья, – повторил он. – Поэтому мы можем драться. Поединок возможен только между равными. Кто же мне более равен, чем брат? Я пришлю к вам секундантов. Завтра мы будем драться насмерть.
Когда на колокольне собора Святого Павла пробило полночь, какой-то человек, перейдя Лондонский мост, углубился в лабиринт саутворкских переулков. Фонари уже не горели: в то время в Лондоне, как и в Париже, гасили городское освещение в одиннадцать часов, то есть именно тогда, когда оно всего нужнее. Темные улицы были безлюдны. Отсутствие фонарей сокращает количество прохожих. Человек шел большими шагами. На нем был костюм, не подходящий для поздней прогулки: шитый золотом атласный камзол, шпага на боку, шляпа с белыми перьями; плаща на нем не было. Ночные сторожа при виде его говорили: «Должно быть, какой-нибудь лорд, побившийся об заклад», – и уступали ему дорогу с уважением, с каким должно относиться и к лордам, и к пари.
Человек этот был Гуинплен.
Он бежал из Лондона.
Чего он хотел, он и сам не знал. Как мы уже говорили, в душе человека иногда проносится смерч, и для него земля и небо, море и суша, день и ночь, жизнь и смерть сливаются в непостижимый хаос. Действительность душит нас. Мы раздавлены силами, в которые не верим. Откуда-то налетает ураган. Меркнет небесный свод. Жизнь кажется пустой. Мы перестаем ощущать самих себя. Мы чувствуем, что умираем. Мы стремимся к звезде. Что испытывал Гуинплен? Только жажду видеть Дею. Он был полон одним желанием – вернуться в «Зеленый ящик», в Тедкастерскую гостиницу, шумную, ярко освещенную, оглашаемую взрывами добродушного смеха простого народа; снова встретиться с Урсусом, с Гомо, снова увидеть Дею, вернуться к настоящей жизни.
Подобно тому как стрела, выпущенная из лука, с роковою силою устремляется к цели, так и человек, истерзанный разочарованиями, устремляется к истине. Гуинплен торопился. Он приближался к Таринзофилду. Он уже не шел, а бежал. Его глаза впивались в расстилавшийся перед ним мрак; таким жадным взором всматривается в горизонт мореплаватель в поисках гавани. С какой радостью он увидит освещенные окна Тедкастерской гостиницы!
Он вышел на «зеленую лужайку», обогнул забор: на противоположном конце пустыря перед ним выросло здание гостиницы – единственной, как помнит читатель, жилой постройки на ярмарочной площади.
Он посмотрел. Света не было. Все окна были темны.
Он вздрогнул. Затем попробовал убедить себя, что уже поздно, что харчевня закрыта, что дело объясняется просто: все спят, и ему надо только постучать в дверь и разбудить Никлса или Говикема. Он направился к гостинице. Он уже не бежал – он мчался.
Добравшись до места, он остановился, с трудом переводя дыхание. Если человек, измученный душевной бурей, судорожно сопротивляясь натиску нежданных бедствий, не зная, жив он или мертв, все же способен бережно отнестись к любимому существу, – это верный признак истинно прекрасного сердца. Когда все поглощено пучиной, на поверхность всплывает только нежность. Первое, о чем подумал Гуинплен, – это как бы не испугать спящую Дею.
Он подошел к дому, стараясь производить поменьше шума. Он хорошо знал чуланчик, бывшую собачью конуру, где жил Говикем; в этой клетушке, примыкавшей к нижней зале харчевни, было оконце, выходившее на площадь. Гуинплен тихонько постучал пальцем по стеклу. Достаточно было разбудить Говикема.
Внутри никто не пошевелился. «В его возрасте, – решил Гуинплен, – спят крепко». Он стукнул еще раз. Никто не отозвался.
Он постучал сильнее два раза подряд. В чуланчике по-прежнему было тихо. Тогда, встревоженный, он подошел к дверям гостиницы и постучался.
Никакого ответа.
Чувствуя, что весь холодеет, он подумал: «Дядюшка Никлс стар, дети спят крепко, а у стариков сон тяжелый. Постучу громче».
Он барабанил, бил кулаком, колотил изо всей силы. И это вызвало в нем далекое воспоминание об Уэймете, когда он, еще мальчиком, бродил ночью с малюткой Деей на руках.
Он стучался властно, как лорд; ведь он и был лордом, к несчастью.
В доме по-прежнему стояла мертвая тишина.
Он почувствовал, что теряет голову. Он уже перестал соблюдать осторожность. Он стал звать:
– Никлс! Говикем!
Он заглядывал в окна в надежде, что где-нибудь вспыхнет огонек.
Никакого движения. Ни звука. Ни голоса. Ни света. Он подошел к воротам, стал стучаться, яростно трясти их и кричать:
– Урсус! Гомо!
Волк не залаял в ответ.
На лбу Гуинплена выступил холодный пот.
