Этот мечтатель, растерявшийся перед лицом неумолимой действительности, был погружен в раздумье. Ему чудилось, будто он слышит за собой грохот, словно гул землетрясения. Это был хохот лордов.
Он только что бежал от этого хохота. Бежал, получив пощечину.
От кого?
От родного брата.
Гуинплен убежал от хохота, от пощечины, он, словно раненая птица, поспешил укрыться в своем гнезде, спасаясь от ненависти и надеясь встретить любовь, – и что же он нашел?
Мрак.
Ни души.
Все исчезло.
Он сравнивал этот мрак со своими мечтами.
Все, все рухнуло!
Гуинплен подошел к краю зловещей пропасти, к зияющей пустоте.
«Зеленый ящик» исчез, и это было гибелью вселенной.
Над ним как бы захлопнулась крышка гроба.
Он размышлял.
Что могло произойти? Где они? Очевидно, их всех куда-то убрали. Тем же ударом, каким судьба вознесла его на высоту, она уничтожила и его близких. Было ясно, что он их больше не увидит. Для этого приняты меры. Сразу удалили всех до единого обитателей ярмарочной площади, начиная с Никлса и Говикема, чтобы он ни от кого не мог получить сведения. Всех смела чья-то беспощадная рука. Та же грозная общественная сила, жертвой которой он стал в палате лордов, уничтожила Урсуса и Дею в их убогом жилище.
Они погибли. Дея погибла. Во всяком случае, для него. Навсегда. О силы небесные, где она? И его не было рядом, чтобы защитить ее.
Строить догадки об отсутствующих, которых любишь, – значит подвергать себя пытке. И Гуинплен переживал эту пытку. Куда бы ни устремлялась его мысль, какие бы предположения он ни делал, все причиняло ему жестокую душевную боль, и он глухо стонал.
В вихре мучительных мыслей у него возникло воспоминание о несомненно роковом человеке, который называл себя Баркильфедро. Это он запечатлел в его памяти неясные слова, загоревшиеся теперь, словно они были начертаны огнем. Он чувствовал, как пылают они в его мозгу – эти, прежде загадочные, теперь ставшие понятными, слова: «Судьба никогда не открывает дверь, не захлопнув при этом другую».
Все было кончено. Последние тени сгустились над ним.
В жизни каждого человека бывают минуты, когда для него как будто бы рушится мир. Это называется отчаянием. Душа в этот час полна падающих звезд.
Итак, вот что с ним случилось!
Откуда-то надвинулось облако и окутало его, Гуинплена. Туман застлал ему глаза, проник в мозг; он ослепил и одурманил его. Длилось это недолго, туман пропал, рассеялся. Но вместе с ним пропала и сама жизнь. Очнувшись от страшного сна, он оказался один на свете.
Все исчезло. Все ушло. Все погибло. Ночь. Небытие. Вот что он видел вокруг себя.
Он был одинок.
Синоним одиночества – смерть.
Отчаяние – великий счетчик. Оно всему подводит итог. Ничто не ускользает от него. Оно все подсчитывает, не упуская ни одного сантима. Оно ставит в счет Богу и громовый удар, и булавочный укол. Оно хочет точно знать, чего следует ждать от судьбы. Оно все принимает во внимание, взвешивает и высчитывает.
Как страшен этот наружный холод, под которым клокочет огненная лава!
Гуинплен заглянул в свою душу и посмотрел прямо в глаза своей судьбе. Оглядываясь назад, человек подводит страшный итог.
Находясь на вершине горы, мы всматриваемся в пропасть.
Упав в бездну, созерцаем небо.
И говорим себе: «Вот где я был».
Гуинплен познал всю глубину несчастья. И как быстро это случилось! Беда отличается отвратительной поспешностью, а между тем она так тяжела, что от нее следовало бы ждать большей медлительности. Ничуть не бывало. Кажется, что холод, присущий снегу, должен сообщать ему оцепенелость зимы, а белизна – неподвижность савана. Однако это опровергается стремительным падением лавины.
Лавина – это снег, ставший огненной печью. Она ледяная, но все пожирает. Такая лавина увлекла за собой и Гуинплена. Она сорвала его с места, как лоскут, вырвала с корнем, как дерево, швырнула, как камень.
Он припоминал все подробности своего падения, он задавал себе вопросы и сам же на них отвечал. Страдания – это допрос. Ни один судья не допрашивает обвиняемого так придирчиво, как допрашивает нас собственная совесть.
В какой мере отчаяние Гуинплена было вызвано угрызениями совести?
Он пожелал дать себе в этом отчет и, как анатом, вскрыл свою душу. Мучительная операция.
Его отсутствие привело к катастрофе. Зависело ли оно от него? Действовал ли он по своей воле? Нет. Он все время чувствовал себя пленником. Что удерживало, что останавливало его? Тюрьма? Нет. Цепи? Нет. Что же? Липкая смола. Он завяз в собственном величии.
Кому не случалось быть с виду свободным, но чувствовать, что у него связаны крылья!
Он будто попался в расставленные тенета. То, что вначале было соблазном, стало в конце концов пленом.
Совесть не давала ему покоя: разве он только подчинился обстоятельствам? Нет. Он охотно принял то, что предлагала ему судьба.
