– Это еще кто? – спросил Урсус. – Что такое? Еще один! Этому конца не будет! Караул! К оружию! Капрал, взвод вперед! Вторичная тревога! Что ты мне принес, бандит? Разве ты не видишь, что она хочет пить? Значит, надо ее напоить. Ничего не поделаешь, придется, видно, остаться и без молока.
Он выбрал из кучи хлама, лежавшего на полке, несколько ветошек, губку и пузырек, продолжая злобно ворчать:
– Проклятый край!
Потом осмотрел малютку:
– Девчонка. Можно по визгу узнать. Эта тоже насквозь промокла.
Он сорвал с нее, так же как с мальчика, тряпье, в которое она была укутана, и завернул ее в обрывок грубого холста, дырявый, но чистый и сухой. Внезапное и быстрое переодевание окончательно растревожило малютку.
– Ну и мяучит! Пощады нет!
Он откусил зубами продолговатый кусок губки, оторвал от тряпки четырехугольный лоскут, вытянул из него нитку, снял с печки горшок с молоком, перелил молоко в пузырек, наполовину воткнул губку в горлышко, прикрыл ее лоскутом, обвязал холст ниткой, приложил пузырек к щеке, чтобы убедиться, что он не слишком горяч, и взял под мышку спеленатого младенца, продолжавшего неистово кричать.
– На, поужинай, негодная тварь! Вот тебе соска!
Он сунул ей в рот горлышко пузырька.
Малютка стала с жадностью сосать.
Он поддерживал склянку в наклонном положении, продолжая ворчать:
– Все они на один образец, негодные! Как только им дашь то, чего им хочется, сразу же замолкают.
Малютка глотала молоко торопливо; она с жадностью впилась в искусственную грудь, протянутую ей этим ворчливым провидением, и в конце концов закашлялась.
– Да ты захлебнешься, – сердито буркнул Урсус. – Смотри-ка, тоже обжора хоть куда!
Он отнял у нее губку, выждал, пока прошел кашель, затем снова сунул ей в рот пузырек:
– Соси, дрянь ты этакая!
Мальчик положил вилку. Он смотрел, как малютка сосет молоко, и забыл о еде. За минуту до этого, когда он утолял голод, в его взгляде было только удовлетворение; теперь этот взгляд выражал признательность. Он смотрел на возвращавшуюся к жизни малютку. Окончательное воскрешение девочки, вырванной им из объятий смерти, исполнило его взор неизъяснимо радостным блеском. Урсус продолжал ворчать сквозь зубы. По временам мальчик поднимал на него глаза, влажные от слез: бедный ребенок, хоть его и осыпали руганью, был глубоко растроган, но не умел выразить волновавшие его чувства.
Урсус накинулся на него:
– Будешь ты есть наконец!
– А вы? – дрожа всем телом, спросил ребенок, в глазах которого стояли слезы. – Вам ничего не останется?
– Ешь все, говорят тебе, дьявольское отродье! Здесь тебе одному еле хватит.
Ребенок взял вилку, но не решался есть.
– Ешь! – заорал Урсус. – При чем тут я? Кто тебя просит заботиться обо мне? Говорят тебе: ешь все, босоногий причетник Безгрошового прихода! Раз ты попал сюда, так надо есть, пить и спать. Ешь, не то я вышвырну тебя за дверь вместе с твоей негодницей.
Услышав эту угрозу, мальчик снова принялся за еду. Для него не составляло большого труда доесть то, что еще оставалось в миске.
– Постройка не из важных: от окна так и несет, – пробормотал Урсус.
В самом деле, оконце в двери было разбито не то от тряски, не то камнем шалуна. Урсус залепил дыру бумагой, но она отстала. В это отверстие проникал холодный ветер.
Урсус присел на край сундука. Малютка, которую он, обхватив обеими руками, держал у себя на коленях, с наслаждением сосала свою соску, впав в то состояние блаженной дремоты, в котором находятся херувимы перед лицом Божьим и младенцы у материнской груди.
– Наелась, – промолвил Урсус и прибавил: – Проповедуйте-ка после этого воздержание!
Ветром сорвало со стекла наложенную Урсусом заплатку; клочок бумаги, взлетев, закружился по каморке, но такой пустяк не мог отвлечь внимания детей от занятия, возвращавшего их обоих к жизни.
Пока девочка пила, а мальчик ел, Урсус продолжал брюзжать:
