Если вы хотите быть великим при Людовике XI – будьте Пьером Роганом, маршалом Франции; если хотите быть влиятельным – будьте, как Оливье Леден, цирюльником. Если хотите прославиться при Марии Медичи – будьте канцлером Силлери, если хотите иметь значение – будьте Ганнон, камеристкой. Если вы хотите быть знаменитым при Людовике XV – будьте Шуазелем, министром, если хотите быть грозным – будьте Лебелем[109], лакеем. Бонтан, стеливший Людовику XIV постель, был более могуществен, чем Лавуа, создавший этому королю армии, и Тюренн, доставивший ему столько побед. Отнимите у Ришелье отца Жозефа – и от Ришелье почти ничего не останется. Исчезнет всякая таинственность. Красный кардинал великолепен, серый кардинал страшен. Какая сила кроется в червяке! Все Нарваэсы вкупе со всеми О’Доннелями не могут сделать того, что сделает какая-нибудь сестра Патросиньо.
Первое условие этого могущества – ничтожество. Если вы хотите остаться в силе, будьте незаметны. Будьте ничем. Свернувшаяся кольцом спящая змея – символ бесконечности и вместе с тем нуля.
Такая змеиная удача выпала на долю Баркильфедро.
Он дополз туда, куда стремился.
Плоские паразиты проникают всюду. В кровати Людовика XIV водились клопы, а в его политике действовали иезуиты.
В нашем мире нет ничего несовместимого.
Жизнь напоминает маятник. Тяготеть к чему-либо – значит качаться из стороны в сторону. Один полюс стремится к другому. Франциску I необходим Трибуле, Людовику XV – Лебель. Существует большое сходство между «высшим величием» и крайним ничтожеством.
Управляет ничтожество. Это понятно. Нити находятся в руках того, кто внизу.
Он занимает самую удобную позицию.
Он все видит, и к нему прислушиваются.
Он – око правительства.
В его распоряжении – ухо короля.
Если в вашем распоряжении ухо короля, вы можете по собственному усмотрению открывать и защелкивать дверь королевского сознания и вкладывать туда все, что вам заблагорассудится. Ум короля – ваш шкаф. Если вы тряпичник – он превращается в вашу корзинку. Уши королей принадлежат не им; сказать по правде, эти бедняги не вполне ответственны за свои поступки. Тот, кто не владеет своими мыслями, не распоряжается и своими действиями. Король всегда повинуется.
Кому?
Какому-нибудь мерзавцу, который жужжит у него над ухом. Черной мухе, исчадию бездны.
В этом жужжании – приказ. Король всегда правит под чью-то диктовку.
Монарх повторяет вслух, подлинный властитель диктует шепотом.
И те, кто умеет уловить этот шепот и услышать, что именно подсказывает он королю, – настоящие историки.
Немало подсказчиков нашептывали на ухо королеве Анне. В том числе и Баркильфедро.
Кроме королевы, он старался воздействовать и на леди Джозиану, и на лорда Дэвида, стремясь незаметно подчинить их своему влиянию. Как мы уже говорили, он нашептывал сразу в три уха. На одно ухо больше, чем Данжо[110]. Вспомним, что Данжо нашептывал только двоим; просунув голову между Людовиком XIV, влюбленным в свою свояченицу Генриетту, и Генриеттой, влюбленной в Людовика XIV, и, сделавшись без ведома Генриетты секретарем Людовика и без ведома Людовика секретарем Генриетты, он оказался в центре любовной интриги двух марионеток; он задавал вопросы и сам же на них отвечал.
Веселый и сговорчивый, неспособный заступиться за кого бы то ни было и, в сущности, никому не преданный, Баркильфедро был к тому же крайне безобразен и злоязычен; неудивительно поэтому, что он стал в конце концов необходим королеве. Оценив по достоинству Баркильфедро, Анна не пожелала слушать других льстецов. Он льстил ей так же, как льстили Людовику XIV, обращая свое жало против других. «Король невежествен, – говорила госпожа де Моншеврейль[111], – приходится поэтому смеяться над учеными».
Отравлять постепенно, уколами – верх искусства. Нерон любил смотреть на работу Локусты[112].
В королевские дворцы проникнуть нетрудно: в этих коралловых сооружениях есть внутренние ходы, о существовании которых быстро догадывается полип, именуемый царедворцем; найдя готовый ход, он расширяет его, а если нужно, проделывает новый. Чтобы попасть во дворец, достаточно какого-нибудь предлога.
Воспользовавшись в качестве такого предлога своей службой, Баркильфедро вскоре сделался для королевы тем, чем он был и для герцогини Джозианы, – привычным и забавным домашним животным. Сорвавшееся у него однажды с языка острое словечко помогло ему раскусить королеву: теперь он знал, как заслужить милость ее величества. Королева очень любила своего лорд-управителя Уильяма Кавендиша, герцога Девонширского, человека необычайно глупого. В одно прекрасное утро этому лорду, имевшему все ученые степени Оксфорда и писавшему с ошибками, вздумалось умереть. Придворный, умирая, совершает большую неосторожность, ибо никто больше не стесняется злословить на его счет. Королева погоревала о нем в присутствии Баркильфедро и наконец промолвила со вздохом:
– Как жаль, что столь добродетельный человек был не очень умен!
