– Да, то, в чём нуждается каждый. И эта независимость от яркости и от затемнения, от жары и от холода, от сухости и от влаги имеет своё название.
– Да?
– Да. Маркиза.
– Маркиза? – недоверчиво повторила она.
– Совершенно верно, милостивая сударыня. – Он лучился, как взорванная атомная электростанция.
Она задумчиво посмотрела на него и после небольшой вечности сказала:
– Это самая красивая метафора, какую я когда-либо слышала. Благодарю вас за неё. Спасибо за маркизу. Вы обогатили мою жизнь.
Моему отцу теперь оставалось только выбрать между «Мумбаем» и «Копенгагеном». И определить ширину. Для этого ему требовалось выйти на балкон.
– Вы считаете, мы могли бы взглянуть? – радостно спросил он.
Дама тотчас с готовностью поднялась и сказала:
– Да, разумеется. Если это кажется вам целесообразным.
– Это необходимо, – со всей серьёзностью сказал мой отец и прихватил свою сумку. И они пошли по квартире, но она свернула не в гостиную, где был выход на балкон, а медленно открыла совсем другую дверь. За ней царила темнота. Только свеча тихонько горела у кровати. В которой лежала её мёртвая мать.
Мой отец тут же уменьшился ростом, а я заворожённо смотрела на безжизненное тело. Восковая кожа госпожи Лёнс-старшей поблёскивала, а рот был жёстко очерчен. Она выглядела никак не расслабленной, а скорее решительной, готовой ко всему. Казалось, она перебрасывается словечком с самим Богом. Тому определению своей дочери, что она крайне своенравна, она вполне могла соответствовать и после своей кончины.
– Я думал, мы идём на балкон, – заикаясь, сказал мой отец.
– Да зачем? Вы думаете, мою мать следовало уложить на балконе? – Она казалась уже нетерпеливой.
– Нет, что вы. Но из-за маркизы. Я же должен сделать замеры.
В этот момент соображение у женщины сработало заметно быстрее, чем у моего отца.
– Значит, вы не из ритуальной службы?
– Я продаю маркизы. Раздвижные маркизы в двух вариантах декора и разных размеров, – сказал мой отец из последних сил.
– Вы прокрались сюда с сопровождением ко гробу покойной и пытаетесь ещё после смерти впарить моей бедной матери тент от солнца?
– Маркизу.
– Скажите-ка, вам не стыдно, вообще-то? Вы притворились сотрудником ритуальной службы, чтобы навязать нам какой-то товар? Это неслыханно!
Рональд Папен был в отчаянии. Он не притворялся. Он просто подстроился под тон и мимику своей собеседницы и хотел звучать несколько благообразнее, чем обычно. Но прокрадываться и притворяться он и не думал. А как он мог оценить ситуацию правильно?
Мой отец извинялся минут десять, но дочь, которая ещё несколько минут назад была так расположена к нему, окатила его проклятиями и вышвырнула нас за дверь. Больше никакого бизнеса в Хаттингене, это было ясно. Рональд Папен потерял всякую охоту к бизнесу на эту пятницу.
На первом этаже у дверей мы столкнулись с господином. Тёмный костюм, белая рубашка, длинные прилизанные волосы.
– Вы идёте к Лёнам? – спросила я.
Он кивнул.
– Вы из ритуальной службы, верно?
– Да, это я, – тихо ответил он.
– Тогда будьте осторожны. Дочь сильно измотана. И на метафоры реагирует аллергически. Вы часто прибегаете к метафорам?
– Иногда, – неуверенно сказал мужчина. – И сегодня не надо?
– Только не про солнце, не про тень и не про маркизы в качестве метафор восхода и заката жизни. Окей?
– Главное, никаких маркиз, – поддакнул мой отец.
И с этим мы его оставили, поспешили к машине и дали газу. Но по-настоящему просмеяться решились только после того, как пересекли границу Рурского бассейна и оставили Хаттинген далеко позади.
В самом начале, в июне, я думала, что скучнее этих каникул просто ничего не может быть. Но когда они стали близиться к концу, я уже знала, что мне будет недоставать склада, пляжа, ребят и моего отца. Можно было уже представить, как я снова сяду в поезд и поеду назад в Кёльн. В чистенький тихий Ханвальд.
Я уеду с коричневыми коленками, длинными волосами и глубоким знанием географии Рурского бассейна. Обогащённая основательным пониманием культуры закусочных этого региона. Я могла вслепую отличить соус карри из «Акрополиса» в Герне от того же соуса в «Акрополисе» Эссена. Я улаживала глубокий религиозный спор между Аликом и моим отцом о правильном пармезане для мороженого-спагетти. «Венеция» в Дортмунде применяла для этого кокосовую стружку. «Венеция» в Динслакене брала белый шоколад. Мой отец был за кокос, Алик за шоколад, я выполняла роль арбитра и принимала оба варианта. И был ли опрокинутый вафельный конус в вазочке «Пиноккио», то есть его как бы колпачок, лишь декорацией или предназначался для поедания? Съедобная декорация представлялась моему отцу невозможной опцией, противоречием в себе. Декорацию нельзя есть. И еду не используют для украшения.
– Смелое утверждение, – аргументировал Алик. – А как же тогда быть с гарнитуром при шницеле?
– С каким ещё гарнитуром?
– Ну, вся эта петрушка, которая всегда прилагается к шницелю.
– Это не гарнитур, это гарнир.
