Мой отец ел всё. Очень просто. Мы проводили часы в дискуссиях по вопросу, может ли быть листовой салат со сливками или он обязан быть с уксусом и тмином.
Чем больше проходило времени моих каникул, тем свободнее я себя чувствовала. В этой жизни не было ничего срочного. Ничто не требовало никакой спешки, мы не испытывали никаких забот, ни над чем не ломали голову, кроме как над тем, чем были в этот момент заняты. Собственно, так и представляют себе идеальные каникулы.
До сих пор я связывала отдых с белым пляжем под пальмами и с обильным шведским столом. А теперь сидела утром с одним ломтём хлеба, намазанным Нутеллой, у канала Рейн-Герне и щурилась на воду, где Алик управлялся со старой вёсельной лодкой и показывал мне, как сделать стойку на руках, опираясь на борт, – и всё кончилось живописным падением. Он потом радовался, что рухнул в воду, а не внутрь лодки. Мы никогда не говорили о школе. Он, конечно, знал, что я осталась на второй год и не была большой умницей. Он мог бы надо мной посмеиваться на этот счёт или стыдить меня, но Алику это было скучно. Кроме того, он знал, что такое быть отверженным. Уже по одной этой причине ему бы не пришло в голову смеяться надо мной. И я была старше. И девочка. Это сдерживало его больше, чем всё остальное.
И с Рональдом Папеном я бы не смогла говорить о моих неудачах в гимназии, даже если бы хотела. Для него это просто не имело значения. Причина крылась наверняка в том, что у него не было воспитательного опыта, и он, вероятно, вообще не знал, что в этой родительской функции тема школы обычно регулярно затрагивается. Ему нечего было привнести, он не разбирался в условиях перевода из класса в класс, или в программе класса, или в перспективах будущего по части образования. Сегодня я думаю, что он был этому только рад.
С другой стороны, он должен был расценивать своё незнание и отсутствие талантов в области напоминания и поучения как недостаток, происходивший оттого, что целое десятилетие не брал на себя никакой ответственности за это. Ему не приходилось говорить с учителями, покупать к новому учебному году новые тетрадки, ручки, блокноты, обложки и учебники для меня. Он никогда не был на родительских собраниях и не обсуждал с другими отцами и матерями цель классной поездки, он никогда не исправлял со мной плохую оценку на посредственную и не заучивал со мной слова. В принципе во всём, что касалось школы, он не выходил за пределы собственной юности. В этом отношении в нём не было ничего отеческого. А поскольку так называемые серьёзные разговоры я считала обязательными только по месту постоянного жительства, то моя катастрофическая школьная карьера оставалась здесь запретной темой. То же самое касалось моих отношений с мамой, Хейко и Джеффри. Предполагаю, единственное, что бы сказал на эту тему Папен, было бы: «Хм. Да. Конечно, это неслыханное дело». «Неслыханное дело» могло у него значить и что-то исключительно хорошее, но и что-то очень плохое. Укроп в жареной колбаске? Неслыханное дело. Пробка на А40? Неслыханное дело. Опять новая вода в луже? Неслыханное дело. Семь необорудованных балконов в одном доме? Неслыханное дело.
– Ещё одна неделя, и каникулы закончатся, – сказал Алик.
Мы сортировали пустые бутылки по ящикам и приводили бар в порядок. Слава о Бич-Клубе к этому времени уже донеслась и до шофёров транспортной экспедиции, и некоторые из них стали заходить к нам на пиво в конце рабочего дня. Клаус теперь обслуживал иногда до шести платёжеспособных клиентов за раз. Мы и на улице установили указательный щит, и к нам во двор стали заворачивать и некоторые чужие. Кажется, я внесла оживление не только в бизнес моего отца.
Алик поставил полный ящик на прилавок.
– Как же всё будет дальше?
– Что как будет дальше?
– Когда закончатся каникулы. Ты уедешь домой. Тебя больше не будет.
– Да, жаль, – сказала я.
– Но ты могла бы остаться и здесь, – сказал Алик после паузы. – Переведёшься в гимназию Макса Планка, где учусь я. Будешь здесь жить, и мы и дальше будем видеться каждый день. Или почти каждый день. Каждый день я тебя и не выдержу, – он улыбнулся.
Об этом я ещё не думала. Эти шесть недель я рассматривала только как каникулы, вначале как погубленные, потом как удавшиеся. Но я никогда всерьёз не задумывалась о том, чтобы просто остаться здесь. Ведь не остаёшься же в Шарм-эль-Шейхе или на Ибице, когда заканчивается отпуск.
– Да это же чушь, – сказала я. – Я живу в Кёльне, а не здесь.
– Но могла бы жить и здесь, – настаивал Алик. А поскольку я не понимала, как это было важно для него, и потому что я вообще не понимала, как он боялся меня потерять, и потому что мне было шестнадцать и я не знала, что я для него значу, и потому что я лишь медленно начала учиться, как надо обходиться с чувствами других, я не нашла ничего лучшего и более разумного, как сказать:
– Не думаешь же ты всерьёз, что я стану здесь жить, если меня не заставят.
