Когда сегодня я вспоминаю тот день, я думаю, конечно, о смоге в этом зале, о множестве мужчин в подтяжках и о пивных испарениях. О затупившихся жирных карандашах, карябающих по блокнотам, об окороке, лежащем на столе с призами, и о поцарапанном паркете, на котором проходили уже сотни свадеб, крещений, погребений, карнавалов, вечеринок и турниров по скату. Я была единственной девочкой в этой карточной кутерьме, но не единственным инородным телом. По другую сторону стола стоял мой маленький отец, белая рубашка, старые брюки, и его вид действовал на меня завораживающе, как случалось уже не раз. Как будто он был из другого времени или даже прибыл с другой планеты. Он стоял со стаканом воды среди небритых и неухоженных, среди старых и тех, кто уже смолоду выглядел старым, и смотрел на своего друга Октопуса за игрой. И в его взгляде отражалась такая любовь к людям и к жизни, какой я не видела ни у кого другого. Разумеется, Рональд Папен не понимал ровно ничего в карточной игре. Он точно так же любовался бы Октопусом за чисткой картошки или за декламированием португальских стихов – с неисчерпаемым доверием. Вся обстановка никак не мешала моему отцу. Мы точно так же могли стоять и на лугу под дождём. Его соучастие было безусловным и безграничным. И когда я на него смотрела, то ощутила болезненный укол, потому что до этих каникул я никогда не испытывала такой любви. Только теперь я почувствовала, чего мне так не хватало в первые пятнадцать лет моей жизни. На несколько минут меня даже охватила злость при мысли, что Октопус получал то, что предназначалось мне. Со мной не было отца, когда я училась кататься на велосипеде. Его не было, когда я пошла в школу. Его не было, когда я потеряла свой первый зуб, и когда последний – тоже. Он был где-то смутным и далёким. А на самом деле был всего в часе езды и ни черта не думал о своём ребёнке. Предпочитал стоять на обочине игры с Лютцем и Ахимом или сидеть в пивной Клауса.
Эти размышления посреди шума, чада и волнения финальной игры были совсем недолгими. Потом я снова взглянула на Рональда Папена по-другому. Его любопытство и умение радоваться удовольствиям других снова склонили мои симпатии в его пользу. И я была рада, что я здесь, в ресторане Мартинуса. А не где-нибудь в Майами, в отеле.
В игре номер двадцать восемь Октопус снова оказался на вершине по количеству пунктов и после следующей игры, казалось, тоже чувствовал себя комфортно. Нюпер тоже не нервничал, забрал три игры, потом одну выиграл Боммер, потом снова Нюпер две подряд. Октопус больше не подступился к игре. А кто не играет, тот не зарабатывает пункты. Его преимущество уменьшилось на несколько пунктиков. Меньше, чем на тридцать. По лицу Октопуса ничего нельзя было увидеть, но облачка его дыма участились.
И потом тридцать шестая игра. Ральф Боммер начал при последней раздаче двенадцатый раунд с торговли. Он вышел, побеждённый и сдавшийся, при двадцати четырёх, ему было уже всё равно, он так или иначе покинул бы стол как последний по пунктам, довольствуясь призом за третье место: двойной упаковкой пива с кофейными фильтрами.
Октопус сказал: «Семь».
Нюпер, не заглядывая в свои карты: «Да».
«Тридцать».
«Да».
«Тридцать три».
«Да».
«Тридцать пять».
«Да».
«Тридцать шесть».
«Да».
Октопус торговал на гранд с двумя, немного рискованная игра, потому что он тем самым, должно быть, рассчитывал, что у Нюпера на руках два других валета и потому что Нюпер пойдёт. Это могло означать, что Нюпер пойдёт бубновым тузом, который Октопусу придётся побить козырем, вследствие чего он лишится козырей, чем Нюпер и воспользуется. Изящно. Но Октопус был готов пойти на риск ради окорока мясника Фрёлиха и ради поражения Непобедимого. С другой стороны, Боммер хотя бы в начале до двадцати четырёх был в игре, и это могло означать, что он имел на руках одного из валетов, но не решился торговаться им выше. У него были полные штаны. Если у Боммера был один валет, Октопус проходил со своим набором карт. Если нет, то он действовал наобум. И ни один стрелок по эту сторону от Миссисипи не поставил бы на его удачу.
«Сорок».
«Ох».
«Сорок!»
«Ох-х-х-х».
«Что это означает – да или нет?» – сердито спросил Октопус, потому что усматривал в этом финт противника, который явно хотел его провести.
Нюпер прохрипел что-то неразборчиво, но драматично, потом уронил карты на стол лицом вверх.
– Игра, игра! Кто выложил карты, тот сдаётся! Игра! – причитал сзади Ахим, бурно жестикулируя, в то время как у Нюпера случился сердечный приступ – возможно, он прокуренного воздуха в помещении.
Все знали, что Рейнхаузен не курорт, но в этом помещении мог выжить только тот, кто был уже мёртв до этого.
Врач скорой помощи появился через несколько минут и увёз Нюпера, который и на носилках хрипел, что в будущем году они ещё встретятся.
