Ступив на таразскую землю своей смелой ногой, обутой в коричневый «брогг», я обнаружил предупреждающий знак номер два. Ночью, со стороны аэропорта незнакомый город на песчаной неприглядной земле выглядел излишне темным, неосвещенным, втиснутым в хмурую промзону. Проезжая мимо холодных фасадов зданий-бараков, расположенных на центральной улице Жамбыла, я увидел немногочисленных прохожих неопределенной национальности, в зависимости от падающего на них света похожих на узбеков. Центр Тараза был пуст, безлюден и похож на место, куда упала водородная бомба. Из провалившихся тротуаров росла трава. Здания зияли темными окнами. Когда-то в этих местах находились оживленные рынки Великого Шелкового пути…
Гостиница «Орда», в которой я остановился, оказалась современной и равнодушно теплой. Я прежде всего открыл в душевой кабинке горячую воду и, раздевшись, встал под горячую струю, намылив голову грубым кубиком желтого мыла.
Четверть часа спустя я вышел под серое небо на улице Жамбыла, которое немного попахивало гнилью. Под пахнущим нечистотами небом я занялся нехорошими грезами. Я думал о человеческом обществе, об организации жизни на планете, сомнамбулически идеализируя прошлое. В Таразе стояла казахская ночь.
Не отпуская от себя свои нехорошие мысли, я спустился в прилегающий к отелю лаундж-бар «Мемфис». Хотя лаундж-бар этот находился всего лишь одним этажом ниже, у меня появилось чувство, что я переступил через временной порог и оказался в 90-х. Для начала, какого хуя они назвали это место «Мемфис»? С одним из крупнейших экономических центров юга США эта харчевня не имела ничего общего. Обстановка здесь напоминала подпольный ленинградский ресторан времен немецкой оккупации. Я опустошил в полумраке несколько «Хайнекенов» и попытался понаблюдать за окружающим меня людом. В «Мемфисе» в этот день весело отмечали целых два дня рождения массивные люди с круглыми головами, мужчины и женщины, задорно отплясывающие под восточные мелодии, явно с любовью записанные со сборника «Turkish Hits 2007».
«Güneşi bilmez ayı bilmez!
Aşk çölünde zalimi kayıbım ben!
Haykırmaksa aşkı en ayıbı!» — что-то подобное доносилось из динамиков.
— Ал енды, туған күніңізбен! Әуелгі бақыт — денсаулық, екінші бақыт — ақ жаулық, үшінші бақыт — он саулық тілеймін. А теперь для наших специальных гостей новая песня Файрузы Абдуллаевой! — кричал в микрофон диджей.
И в то же время таразцы вызывали во мне любопытство и уважение. Сильные молодые люди, сильные ноги, крепкие торсы отплясывали на танцполе под плохую узбекскую музыку. Я сидел за бокалом светлого пива и был полон восхищения перед этой мощью. «Мне бы их всех в свою армию!» — думалось мне. Что делало их невероятно крутыми, так это их существование за пределами иронии. Если и можно подобрать для них определения, то ими станут такие прилагательные как «аутентичный», «искренний» и «неподдельный». В эпоху, когда подлинность является наиболее ценным и редким атрибутом из всех (по крайней мере, для блогеров-интеллектуалов), они занимают первое место в иерархии мировой крутизны и являются самыми крутыми bad-assmotherfuckers на нашей планете.
Благо, из моих безумных мыслей меня вырвал звонок старого таразского друга Омирбека. Омирбек позвал меня в близко расположенный от «Мемфиса» ночной клуб «Навигатор» и при этом попросил меня захватить с собой бутылку вина. Мне не очень-то хотелось туда идти, но Омирбек убедил меня в том, что на вечеринке будут присутствовать местные модные журналисты, художники и дизайнеры — то есть, как бы цивилизованная прослойка «нарождающегося среднего класса Казахстана» местного, таразского разлива.
Свернув с Жамбыла на улицу Казыбек би, я заскочил в продуктовый магазин, чтобы запастись вином и прочим провиантом. Единственной маркой вина, оказавшейся в лавке, было «Тургеньское Золотое» за 600 тенге. Я никогда не понимал, откуда в Тургене столько винограда, чтобы производить вино в таком количестве и по столь низким ценам, поэтому предпочел купить шесть бутылок пива.
— Есть 20 тенге? — спросила продавщица со зловещим выражением на лице.
Я пошарил в карманах.
— Нет, извините. — ответил я. Она начала бормотать что-то плохое про себя, а затем грубо швырнула сдачу на стойку. Я заглянул в кассу и увидел огромную коллекцию монет разной степени значимости. В чем заключается необходимость выпрашивать точное количество денег за прилавком, если у вас имеется сдача? Все продавщицы провинциального мира с таким трепетом и такими эмоциями к этому относятся, что начинаешь подозревать за этим нечто большее, чем простую казахскую лень. Вот и эта женщина — явно серьезно обиделась. Быть казахом в наше время — сами знаете, что это.
Я представил себя декламирующим этому монстру с завивкой за прилавком магазина свои нехорошие мысли:
«Страна полна цинизма и недоверия вообще к властям, весь народ находится в состоянии психического расстройства, общество выработало сильнейший комплекс неполноценности по отношению ко всему остальному миру!».
Ноль реакции.
