Калеб вцепился в дверной косяк, приняв позу Христа, распятого на неподвижной тени матери, и прогнал девушку в очень суровых и недвусмысленных выражениях: он больше не желает ее видеть, она достаточно бед натворила. Все, что случилось с его матерью, — на совести Офелии, целиком и полностью. Она тем не менее попыталась подойти, протянуть руку, даже не стремясь прикоснуться к Калебу, в надежде просто заполнить пустоту, списывая его слова на горе, но тот резко оттолкнул Офелию с еще более грубыми словами, почерпнутыми из уст матери.
Сара сидела в кресле, когда Калеб вошел в больничную палату, пропитанную запахом лекарств и холодного бульона. В руках у него был букет тюльпанов, завернутых в фольгу.
— Больше не приходи сюда, — сказала она, едва Калеб закрыл дверь.
— Ты сама не знаешь, что говоришь…
— Я не хочу, чтобы ты видел меня такой, мне стыдно. Придешь, когда меня выпишут. Они по-прежнему ничего не говорят?
— Ничего.
Сара опустила глаза, ее щеки осунулись.
— Что ты ела на обед? — поинтересовался Калеб. — Прекрати!
Он протянул букет, собранный в их саду. Сара даже не попыталась его взять.
— Они разрешили пронести цветы?
— Я спрятал их под курткой.
— Никогда не любила срезанные цветы.
— Я хотел тебя порадовать…
— И что они теперь должны чувствовать при виде этой комнаты, когда совсем недавно росли на свежем воздухе в доброй земле? Ты хоть иногда думаешь?
— Там полно других цветов.
Сара смотрела на букет, но из-за катаракты видела лишь огромные расплывчатые пятна. Она покачала головой, словно сын только что произнес глупость. Сквозь седые пряди волос на голове виднелись коричневые пятна, а лицо, на котором оставили свой отпечаток заботы и горести, выглядело совсем старушечьим. Она искренне просила Калеба больше не приходить, но тот продолжит навещать ее несмотря ни на что. А что еще ему делать? Он опустил глаза, посмотрел на материнские руки: одна ладонь сжимала платок, а вторая — подлокотник кресла, обе изнуренные работой, тощие и величественные. Он вспоминал, как те же самые пальцы указывали ему на таблетницу, и осознавал: а что, если она хотела чего-то другого, чудесную пилюлю, или же, наоборот, провоцировала его, давала возможность удержать протянутую руку и выведать всю правду.
— Поставь их в воду, чтобы не завяли, в ванной есть кувшин.
Эти слова вернули Калеба к реальности больничной палаты. Он отправился в ванную и положил букет в раковину. Заполняя кувшин наполовину, он сдерживал дыхание и не поднимал головы, чтобы ненароком не увидеть собственное отражение в зеркале. Затем развернул фольгу, выбросил ее в мусорное ведро, поставил цветы в воду, принес кувшин в комнату — и лишь в этот момент задышал снова. Он уже направился с букетом к столику на колесах.
— Не сюда, иначе они заберут его.
— А куда их поставить?
— Под кровать, ясное дело.
Калеб с мгновение колебался, но сделал так, как велела мать. Затем он снова встал перед ней. Пальцем ладони, лежащей на подлокотнике, Сара указала на сына:
— А теперь уходи. Мне надо отдохнуть.
Страх уйти ни с чем схватил Калеба за горло — страх, что она умрет до того, как он получит ответ на главный вопрос.
— Мама!
— Что?
— Почему ты никогда не говорила мне о… нем?
— О нем?
— Об отце.
Губы Сары задрожали, она сжала кулаки так сильно, что прозрачные, бесцветные вены в фалангах посинели.
— Его не существует, тут нечего добавить.
— Так не бывает…
— Надо полагать, священники не во всем ошибаются, — презрительно бросила она.
— Мама, пожалуйста, мне нужно знать.
— Ничего хорошего из этого не выйдет.
— Это мне судить.
Сара разжала кулаки.
— Ну что, ты все-таки расскажешь?
— Я не хочу тебе лгать.
Калеб наклонился, глядя с вызовом и ничуть не опасаясь за больное материнское сердце.
— Года два назад к нам захаживал один тип, кто это был?
— Никто.
Сара несколько раз согнула и разогнула палец, указывая в этот раз на дверь, затем закрыла глаза, сложила ладони на коленях, покрытых пледом, откуда, словно из-под занавески, выглядывали носки фетровых лиловых тапочек. Ее голова опустилась на грудь. Калеб знал, что она притворяется спящей, как и то, что теперь он уже ничего не добьется. Он ушел.
Два года назад Калеб сидел в тракторе с выключенным мотором и наблюдал странное явление: посреди поля, которое он только что выкосил, закрутился вихрь, поднимая в воздух траву на несколько десятков метров и унося ее в сторону долины. Мать говорила, что природа предупреждает людей о грядущих бедах, только те забыли ее язык.
