Он вернулся к работе, убежденный, что каменщик не может вдруг забыть, как возводить стены. Лесоруб не станет рассматривать бензопилу и раздумывать, что бы такое с ней сделать. И тем не менее писателей, которые не могут ничего написать, мир уже повидал в большом количестве, а великими стали лишь те, кто носит что-то в себе, кто не рассказывает о мире, но представляет его, окрасив в цвета своей души. Сомнениям быстро пришел конец. Слова ложились на бумагу, складывались в изящные, пропорциональные фразы, составлялись в историю с началом, серединой и концом. Гарри был доволен собой.
Роман родился в три месяца. Гарри построил прекрасное крепкое здание, которое можно было в любой момент собрать, разобрать и заменить. Не позволив тексту хоть немного отлежаться, он тут же из слабости отправил рукопись издателю, с которым подружился после публикации «Черного рассвета». Тома решил, что книга восхитительна. Конечно. Он продаст тонны экземпляров. Дело скрепили шампанским, а потом, когда Гарри решил перечитать роман, все рухнуло. Его тошнило от напускного и пустого стиля. Он был всего лишь писателем и не мог превратиться в птицу, ветер, богиню или чудовище. По его мнению, все строчки вышли безнадежными, кроме разве что названия — «Я писал». Этакое заклинание, брошенное на страницу, чтобы вернуться в лучшие времена, отвадить проклятие, запустить механизм, идеализировать отказ и наконец по-настоящему взяться за дело. Доказать себе, что все еще возможно, даже призвать самые абсурдные образы, принадлежащие одному ему. Только образы оказались банальными, а текст не дышал. Гарри решил уничтожить рукопись, отчего издатель пришел в бешенство.
Гарри продолжал читать, а еще чаще — перечитывать, его личный пантеон состоял из двух десятков книг. Так, например, люди слушают Баха или Шуберта до самой смерти, не пресыщаясь и не утрачивая восприятия этой музыки. У великих книг есть такая сила, способность каждый раз корректировать траекторию читателя, способность восторжествовать над временем, развернувшись в пространстве, сделать так, чтобы в любой момент вырастали горы или разверзались пропасти, хотя на самом деле ничего не происходило. И былые эпохи становятся не нанизыванием прожитых событий, а удивительной последовательностью взаимоотношений с миром. Гарри питался надеждой, что с опытом прочтения ему удастся собрать несколько дополнительных камней, столь необходимых для строительства собственного дома.
За пять лет Гарри так и не заложил фундамента, тщетно исследуя пустоту своего неподвижного разума. Пять лет подряд ему казалось, будто он достает из шляпы одних только кроликов — и никаких птиц. За пять лет он не написал ни одной принадлежащей ему строчки вроде тех, что вкупе с остальными изрекают собственную правду, а не громоздятся друг на друга. Гарри без тени сомнения отдал бы весь свой потенциал за обыкновенную череду слов, способных показать жизнь под новым углом. Пять лет подряд он топчется в собственной голове в поисках открытой двери и той самой фразы, которая позволит ему переступить порог. Вот уже пять лет он лжет самому себе, чтобы не сойти с ума, готовый бросить все ради одного предложения, уйти из окружения, которое убивает его своим доброжелательным ожиданием быстрее, чем стрела, пущенная прямо в сердце.
Гарри надеялся лишь на одно: наконец-то что-нибудь произойдет здесь, где его никто не знает, и исписанная страница восстанет из мертвых. Агент по недвижимости и бровью не повел, когда вписывал фамилию Гарри в договор купли-продажи, девушка в магазине тоже никак не отреагировала. Его романа не нашлось на полке в магазине — он специально проверил. Уже кое-что. Писательство не та деятельность, которой хвастаются в деревне, скорее наоборот… Да за кого он себя принимает, снова вообразив, будто на нем свет клином сошелся? Собратья по перу уже давно заняли его место. Иногда о них поговаривают в столичных литературных кругах, но не здесь.
Здесь еще ничего не произошло. Блокнот по-прежнему пуст, часы показывают то же время. В городе у Гарри была бы хоть какая-то иллюзия движения. Но вернуться туда — значит слишком быстро сдаться.
Гарри посмотрел в окно: сугробы казались огромной белой страницей, под которой отдыхала черная земля. В памяти всплыли слова Берроуза: «Снег… он протягивает милосердную руку земле и всему, что в ее утробе, но тому, что находится на поверхности, он чинит преграды и запреты». Гарри открыл блокнот и уставился на первую страницу: ее сковывала все та же необъятная белая тишина, тишина снегов. Когда-то давно ему удалось ее растопить, написать черными чернилами одну фразу, предвещающую наступление весны.
Лист бумаги, лежащий на столе перед Гарри, темнеет, но не от чернил, а от его собственной нависающей, точно прозрачная пелена, тени. Тогда Берроуз уступает место T. С. Элиоту. Гарри хватается за фломастер и пишет на стене напротив, чтобы не забыть.
За несколько дней до отъезда Гарри заглянул к издателю. Он нашел его в кабинете. Тома упомянул следующую книгу. Гарри тут же прервал его, выложив все, что было на душе.
