Калебу следовало прогнать ее, пока не поздно. Но он этого не сделал. Он старался как мог не замечать очевидное. У него слишком много вопросов, которые он не посмеет задать. Он не двигался и по-прежнему стоял, прислонившись спиной к закрытой двери. Каждое движение девушки пригвождало его еще сильнее к этой двери, которую не следовало открывать и уж тем более закрывать.
Она ничего не говорила, а просто улыбалась вещам, к которым прикасалась, избегая взгляда Калеба. Тот смотрел на нее, сквозь нее, отводил глаза, но в итоге выучил все черты наизусть.
Он не знал, но какой дорожке она добралась сюда. Он не знал, как они оказались в комнате, на кровати с натянутой простыней, расшитой инициалами, причем не его, а матери. Он не знал, кто нарисовал это нагое тело, к которому он прикасался голой кожей. Он больше ничего не знал. Но все понял, и она тоже.
С мгновение Калеб думал, что это просто сон, но быстро вернулся к реальности, рассматривая освященную телами постель. Он вспомнил тишину, надолго повисшую после совершенного ими таинства, тишину, наполненную откровением и болью познания. Когда два тела откликаются друг другу, выходя за пределы телесного, — как можно делать вид, что Небеса — лишь пустота? Калеб все помнил, а особенно слова, которых они не произносили, и дверь, которую он не закрыл.
«Я ведь тебя предупреждала, простофиля. Теперь слишком поздно, теперь ты в долгу перед самим собой. Судя по лицу, ты не готов отказаться от нее. Пожалуйста, порадуй меня и выстирай белье, может, хоть это немного удлинит цепь, которую она надела тебе на шею».
Редкие люди, с которыми Гарри сталкивался в деревне, пялились на него, словно на дикого зверя. Теперь все были в курсе его профессии, если писательство — это профессия, в чем Гарри всегда сомневался. Он не мог удержаться и представил, что о нем болтают другие. О том, как он сидит на морозе с пространным видом и пьет кофе как ни в чем не бывало, будто это нормально: быть здесь и не быть одновременно. Что касается мэра, Гарри не удавалось понять, раскусить его истинные мотивы, кроме желания отвадить от Софии, настроить против загадочного соседа, да и всей деревни в целом. У Симона Арто все схвачено, он привык руководить — наверное, именно поэтому его и избрали. Может, он ищет выгоду в новоприобретенном гражданине. «Мой бедный Гарри, перестань выдумывать, будто кому-то интересно твое положение, здесь ты не центр мира, забудь окончательно о своей гордыне».
Гарри держался на приличном расстоянии от большинства людей. Он продолжал погружаться в атмосферу» дышать ею. Появилось желание писать, однако он no-прежмему ждал сильной эмоции, необходимой, чтобы перейти к делу. Деревня завораживала его. Главное — не пытаться приладить ее к своей собственной реальности. Гарри должен сам приспособиться к новому миру, позволить образам воплотиться, подобрать слова к знакам и символам, объяснить их по-своему, взглядом со стороны, чтобы этот крошечный мирок превратился в большой, всеобщий мир. «Писать — значит постоянно прислушиваться к себе». Когда-то отец прошептал ему эту фразу. Остается добавить, что уверенность нужна лишь для того, чтобы укрепить разум, и что нет ничего важнее искусства и любви, которые раскаляются до предела, чтобы затем разлететься на кусочки.
Чтение «Воспоминаний крестьянина» помогало Гарри сфокусироваться на внешнем мире. Он сравнивал каждую семью с тотемным столбом, чей мастер сначала создавал основание, а затем над очертаниями предка вырезал новые лица, делая тотем своего рода гарантом фамилии и передачи наследия. Переплетенные в необработанном дереве поколения укоренялись в тысячелетней земле. Таким образом, деревня и окрестности походили на лес из тотемов, составленный из более или менее приближенных друг к другу деревьев, обильно удобренных тайнами. Они росли примерно с одинаковой скоростью, в одном направлении — стремились к отягченному облаками небу. Тотемы никогда не устремлялись выше, чем положено, и, умирая, не падали, а ложились на живую лесную подстилку, призванные упростить жизнь оставшимся. Да, они ложились один за другим.
Однажды лес исчезнет. Останется лишь одно дерево со всеми лицами прошлого. И это дерево тоже умрет, когда придет его час, унося с собой память и прося прощения за то, что не может прервать погребальный звон и перестать бить в набат.
Позже другие эндемические субстанции выйдут из этой почвы, ровно на том же месте, и люди примутся в них копаться, удивленные, что нашли дерево цвета кости с многочисленными шрамами. Они решат, что природа взяла свое, даже не поразмыслив, что ее правила — выдумки человека, и истинная трагедия этого выражения кроется в том, что в их головах к нему не существует другого антонима, кроме как вымышленного разрушения иллюзий.
