Человек-подушка полностью

Я знаю, я поступил плохо. Поверь. Но мне было ужасно интересно. Маленький мальчик был именно таким, как ты мне его описывал. Когда я отрезал ему пальцы, он даже не закричал. Он просто сидел и смотрел на них. Он был очень удивлен. В его возрасте это невозможно понять. Его звали Аарон. На нем была смешная маленькая шапочка, и он все время лепетал о своей маме. Боже мой, как много крови из него вылилось! Это просто невозможно себе представить, сколько крови может быть в такой малышке. Потом вдруг она перестал течь и мальчик стал синеть. Бедный. Я почувствовал себя очень плохо в этот момент, а он был в этот момент прекрасен. «Я хочу к маме, пожалуйста, отпустите меня». А зато девочка была как зуд в попке. Она кричала так, что, казалось, у нее глаза выпадут из глазниц. Она не хотела их есть. Она не хотела есть яблочных человечков, а я так долго их готовил. Очень трудно засунуть туда бритвы. Ты ведь не написал, как правильно готовить яблочных человечков, елки-палки. Я проверил их на ней. Мне в конце концов все-таки удалось в нее их засунуть. Ей хватило двух. Не для того, чтобы умереть, а чтобы она хотя бы замолчала. (Пауза.) Тебе тяжело в этой рубашке? Ты весь в крови. Завтра постирай ее. Хотя тебе придется хорошенько постараться. Вот увидишь: с ней надо будет повозиться. (Пауза.) Катурян? (Пауза.) Я сам ее постираю завтра, если ты хочешь. Я очень хорошо это делаю.

Катурян. (пауза, тихо) Зачем ты это сделал?

Михал. Что? Я не слышу.

Катурян. (плачет) Зачем ты это сделал?

Михал. Не плачь, Катурян. Не плачь.

Катурян. Зачем ты это сделал?

Михал. Ты же знаешь. Ты попросил меня об этом.

Катурян. (пауза) Что-что?

Михал. Ты попросил меня об этом.

Катурян. (пауза) Я помню, что просил тебя делать вовремя домашнее задание. Я помню, что просил тебя чистить зубы по вечерам…

Михал. Я чищу зубы по вечерам…

Катурян. Но я не помню, чтобы я просил тебя красть маленьких детей и мучить их с особой жестокостью.

Михал. Я не мучил их с особой жестокостью. «С особой жестокостью»… Мне кажется, это больше напоминало…

Это больше было похоже на…

Или на…

«С особой жестокостью». Это слишком. Я ничего не делал, о чем бы ты меня не просил, так что, знаешь, не изображай, пожалуйста, невинного младенца. В каждой твоей истории с кем-нибудь случается что-нибудь ужасное. Я всего лишь проверял, настолько они реалистичны. Потому что мне всегда казалось, что некоторые из них совсем не похожи на правду (Пауза.) Но знаешь? Вот, что я понял: некоторые из них вполне реалистичны.

Катурян. Но почему же ты не захотел разыграть одну из моих добрых историй?

Михал. Потому что ты таких не пишешь.

Катурян. Ну почему? У меня таких много.

Михал. Ну… да… две.

Катурян. Так я тебя спрашиваю, почему же ты не захотел разыграть одну из моих добрых историй?

Михал. Ну хорошо.

Катурян. Знаешь почему? Потому что ты садист, мелкий гадкий психованный извращенец, которому нравится убивать детей. Каждый мой рассказ был плодом моего доброго сердца, и, черт тебя побери, у тех, кто их читает, они должны вызывать точно такие же ответные чувства.

Михал. Конечно… Но мы никогда бы не узнали это, если бы не попробовали. (Пауза.) Мне не понравилось убивать детей. Меня это раздражало. Это было так мучительно долго. И я совсем не собирался убивать этих детей. Я хотел всего лишь отрезать пальцы у мальчика и заставить девочку съесть лезвия.

Катурян. Ты хочешь сказать, что ты этого не знал: если отрезать пальцы у мальчика и заставить девочку съесть лезвия, то они умрут?

Михал. Вот теперь знаю.

Человек, который меня пытал, кажется, на моей стороне. Он говорил, что это целиком твоя вина. Ну все-таки… в основном, твоя.

Катурян. (пауза) Что ты сказал ему?

Михал. Правду.

Катурян. Какую конкретно правду?

Михал. Я сказал ему: все, что я делал с детьми, я взял из рассказов, которые ты писал и потом читал мне.

Катурян. Ты это сказал следователю?

Михал. Да. И это было правдой, ты же знаешь.

Катурян. Это не правда, Михал.