- Идёмте в лодку, - торопит он его. - Я сговорился с Саулом и Дягусли. Они отвезут нас к кораблю.
Ульсон в последний раз обходит хижину. Нет, он ничего не забыл. Портрет жены в оборках и с бантами уложен. Бритвенный прибор, мыльница с венком незабудок и надписью: «Воспоминание о Мальме» - тоже уже в чемодане.
- Я готов, - говорит он.
…Лодка идёт быстро и уверенно. Теперь уже видно и всё судно. Виден русский флаг. Вдоль борта - надпись знакомыми буквами: «Изумруд».
Маклай опускает бинокль. Корабль растёт всё больше и больше. На реях матросы машут бескозырками. Ленточки взлетают по ветру.
Папуасы в лодке перестают грести. Они испуганно смотрят друг на друга, на Маклая.
- Сколько людей! - говорят они. - Сколько тамо-русс! На этой лодке людей больше, чем во всей Горенду. Мы не хотим плыть дальше, Маклай!
- Не бойтесь! Я же с вами!
- Нет, мы боимся, Маклай!
Матросы на реях громко кричат «ура». Гремят медные трубы духового оркестра.
Маклая узнали! Маклая приветствуют!
Папуасы дрожат всем телом и затыкают уши руками. Выроненные вёсла уносит течение.
- Что вы делаете?! - кричит Маклай.
Но папуасы не слушают его. Они взмахивают руками над головой и прыгают в море. Тёмные руки быстро рассекают воду. Они плывут к берегу. Их курчавые головы в перьях скачут по волнам, как мячи.
С «Изумруда» бросают канат.
Маклай и Ульсон с усилием подтягивают лодку к борту корабля.
Ещё оглушительней гремят трубы. Ещё громче раздаётся троекратное «ура». Десятки рук протягиваются к Маклаю и Ульсону, десятки рук помогают им подняться на борт.
И вот под ногами уже палуба. Блестят надраенные поручни. На стекле капитанской рубки мерно колышутся отсветы моря и солнца.
Кто-то жмёт руку. Кто-то обнимает Маклая. Чья-то выбритая, ещё по-утреннему пахнущая мылом щека прижимается к его лицу.
- Николай Николаевич! Голубчик! Наконец-то!
- Простите, Николай Николаевич, но я чего-то не понимаю. Вы не хотите ехать с нами?
- Я думаю, что мне следует остаться здесь.
- Погодите, погодите! Давайте говорить толком. Сколько времени вы пробыли на острове?
- Пятнадцать месяцев.
- Пятнадцать месяцев! И этого вам ещё мало?
- Мне хочется собрать побольше материалов и, кроме того…
- Ну, что же ещё? Говорите, Николай Николаевич!
- …и, кроме того, папуасы очень привязались ко мне.
- Хорошенькое основание для смерти от лихорадки. Да на вас ведь лица нет, Николай Николаевич! Вы знаете, мы даже не сразу узнали вас. Худой, жёлтый, с ввалившимися глазами. Краше в гроб кладут, как говорится.
- Это ничего. Вы оставите мне хинина, и с меня этого будет достаточно. Вот Ульсона вам следует взять непременно. Мне иногда казалось, что он начинает сходить с ума.
- И совершенно естественно. Я бы тоже, наверно, сошёл с ума!
- Уверен, что нет. Но об этом потом. Давайте договоримся окончательно. Вы мне оставите хинина, немного провизии, бумаги… Хорошо, если найдётся пара рубах и штанов. И башмаки. Башмаки мне нужны непременно.
- И, значит, снова на год?
- До нового парохода. Может быть, и больше чем на год.
- Безумие! Чистейшее безумие! Будь я проклят, если приложу к этому руку! Ни хинина, ни башмаков, ни сухарей. Вы едете с нами, Николай Николаевич.
- Вы просто шутите, капитан. Не будете же вы увозить меня насильно?
- Нет, конечно, нет! И хинина я вам оставлю тоже сколько хотите. Но вы должны ещё подумать.
- Я думаю.
- Вы на меня не сердитесь, голубчик, но я тоже вроде вашего Ульсона. Ну что вы находите хорошего у этих дикарей?
- Да, это совсем как мой Ульсон… Скажите, капитан, вы когда-нибудь рубили дерево каменным топором?
- Я? Каменным топором? Чего ради?
- Ну, а если бы вам пришлось это делать, как вы думаете, легко бы вам это было?
- Дерево? Каменным топором? А чёрт его знает! Должно быть, не очень!
- А если бы вам пришлось сделать из кокосового ореха красивый, по-настоящему красивый сосуд, с тонким узором, с затейливым рисунком? И тоже без ножа, без лобзика, без токарного станка, одной костью да отточенной раковиной. Сделали бы вы его?
- Нет! Думаю, что нет!
- А как вы думаете, если бы в вашем доме, в вашем большом многоэтажном петербургском доме, заболел кто-нибудь совсем для вас чужой - не ваш сын, не ваш брат, не ваш друг даже, - бросили бы вы все свой дела, чтобы сидеть у его кровати, бинтовать его раны, давать лекарство…
- Ну, если бы было время…
- Ага, вот-вот! Если бы было время! А дикари папуасы делают это, ни о чём не раздумывая… Каменным топором они строят себе хижины, отточенной костью они украшают свою посуду и оружие, из простых травинок они плетут браслеты, которым позавидует любая модница. Вы говорите «дикари»… А дайте этим дикарям стальную пилу, дайте им ткацкий станок, дайте им в помощь лошадь или осла, корову для их детей, доктора для их больных, и вы увидите, какие это будут люди!
- Николай Николаевич, дорогой! Да вы, кажется, сердитесь на меня?
- Нет, капитан, я не сержусь. Я просто хочу, чтобы вы знали, о чём вы говорите. Вы знаете, о чём я мечтаю, капитан?
- Ну, ну…
